Луна и солнце [The Moon and the Sun]

Король рассмеялся.

Бледное, аскетическое лицо папы Иннокентия покрылось слабым румянцем, как будто он решил, что Людовик смеется над ним.

— Эта сказка исполнена языческой непристойности, — заявил Иннокентий, — а музыка так и призывает к разврату и прелюбодеянию!

— Ваше святейшество, — осторожно вмешался Ив, — ваше святейшество, прошу прощения, но моя сестра — воплощение невинности.

Мари-Жозеф мысленно благословляла брата за то, что он решился за нее вступиться, но папа Иннокентий критически оглядел ее с головы до ног: фонтанж, платье, декольте. Мари-Жозеф была поражена тем, что святой отец смотрит теми же глазами, что и обычный мирянин.

— Вот как, отец де ла Круа? Тогда вам следовало бы посвятить больше времени ее нравственному воспитанию.

«Я хотела только угодить Иву, — в отчаянии думала Мари-Жозеф, — а вместо этого навлекла на него порицание».

— Эта пьеса не для женских ушей, — заключил Иннокентий, — да и не для мужских, если мужчины стремятся ходить путями праведных.

— Кузен, — возразил Людовик, — француженки искушены в светских тонкостях.

— Уж слишком они искушенные и слишком светские, — ответил Иннокентий, — они слишком долго были лишены нашего влияния.

— А вы — их влияния, ваше святейшество, — неожиданно произнес граф Люсьен.

Иннокентий, опустив взгляд, возмущенно воззрился на графа Люсьена, но обратился к Людовику:

— Подумать только, я и не знал, что в свите короля Франции до сих пор состоят шуты. Вы проявили немалое великодушие, оставив на службе любимых уродцев покойной королевы.

Если придворных и позабавила словесная дуэль двух властителей из-за самых слабых и бесправных приближенных Людовика, лишь недавно попавших в фавор, то, услышав прямое оскорбление в адрес аристократа, они замерли в ледяном безмолвии. Даже его величество был поражен.

Иннокентий протянул руку по направлению к графу Люсьену, предлагая ему поцеловать перстень.

Граф Люсьен поглядел на папский перстень с отвращением.

— Не хотите нам сплясать, синьор шут?

— Только если вы согласитесь аккомпанировать мне на небесной арфе, ваше святейшество. — Граф Люсьен говорил самым любезным тоном, стоя в небрежной позе, держа эбеновую трость на сгибе локтя.

— Месье де Кретьен от моего имени управляет провинцией Бретань, населенной весьма строптивыми подданными, — произнес его величество. — Он мой преданный друг и надежный советник, и… он не танцует.

— Бретонцы воистину строптивы, — помрачнел Иннокентий. — В этой провинции до сих пор царит языческая ересь.

Взглянув опять на графа Люсьена, он, казалось, окаменел в безмолвном неодобрении.

Граф Люсьен не дрогнул.

— Мадемуазель де ла Круа! — позвал его величество, словно не замечая напряженного молчания. — В память вашего отца повелеваю вам написать кантату в честь годовщины моего восшествия на престол.