Луна и солнце [The Moon and the Sun]

Его величество резко встал, выпрямившись и проворно подняв ногу с подушки. Все, кто до сего мгновения сидел, также встали. Королевская семья, иностранные принцы и остальные придворные придвинулись поближе к королю, чтобы услышать, что его величество говорит той, на кого в этот миг соизволил обратить свое благосклонное внимание.

Мари-Жозеф не имела представления, что делать, и потому снова присела в реверансе. «Ну разве можно свидетельствовать почтение королю?» — подумала она и потому сделала реверанс его величеству и реверанс — папе.

Папа Иннокентий протянул ей руку. Она преклонила колени и поцеловала его перстень. Губами она ощутила тепло золота, напоминающее живое дыхание, дух Господень, причастившись ему через тело его святейшества. Глаза ее наполнились слезами, мир вокруг затуманился.

Граф Люсьен помог ей встать. Она поднялась, едва не лишившись чувств от голода и благоговейного трепета, и схватилась за его руку, чтобы не упасть.

— Вы сочиняете музыку? — спросил Иннокентий.

— Да, ваше святейшество.

— Вы истинная дочь своих родителей, которыми я так дорожил, — произнес его величество. — Вы столь же прекрасны и умны, как ваша мать, и столь же очаровательны и талантливы, как ваш отец, мой друг. Вы играете и поете так же чудесно, как он?

— Я не в силах сравниться с ним, ваше величество.

— А вы, отец де ла Круа? Вы унаследовали от отца способности к музыке?

— Моя сестра — куда более талантливая музыкантша, — ответил Ив.

— Возможно ли это? — удивленно спросил король. — Впрочем, не печальтесь, полагаю, отец передал вам другие редкие качества.

— Вот только должной суровости среди них не было, — промолвил папа Иннокентий, — иначе он образумил бы синьорину де ла Круа и не позволил бы публично исполнять ее пьесу. Это непристойно.

— Прошу прощения, ваше святейшество? — ахнула пораженная Мари-Жозеф.

— И правильно делаете, — ответил папа. — Музыка должна прославлять Господа. Неужели вы не слышали о наказе Церкви? Женщинам надлежит молчать.

— Но это же в церкви, ваше святейшество! — Мари-Жозеф прекрасно помнила это правило, которое обрекало монастырскую школу на постоянное скорбное безмолвие.

— Не только в церкви, всегда! Музыка взращивает бесстыдство! Кузен, вы должны положить конец этим языческим забавам!

Нежный румянец радости, только что заливавший щеки Мари-Жозеф, сменился бледностью, когда она почувствовала, что ничего не понимает в происходящем. Потом она зарделась. «Почему я отказалась, когда месье хотел меня напудрить, — пронеслась у нее в голове безумная мысль, — тогда мне бы удалось скрыть, как я унижена и обижена! Иннокентий — муж святой жизни, не запятнавший себя развратом, который обесчестил его предшественников. Если он полагает, что мое поведение непристойно, быть может, так оно и есть?»