Дети Йеманжи

Весь двор взорвался приветственными криками:

– Огун! Огун! Приехал Огун!

Первой подбежала Оба – и кинулась на шею прибывшему. Огун бережно обнял её. Следом подошли и тоже обнялись с братом Ошосси и Эшу, за ними – Йанса.

– Идём, это Огун! – Выбежавший из дома Марэ с широкой улыбкой потянул Эву за руку. – Огун! Вот наша сестра!

Гигант смерил растерявшуюся Эву острым взглядом. Улыбнулся. Со вздохом сказал:

– Значит, сестра? Проклятье… как жаль!

– Не тебе одному! – заржал Эшу.

– А ты – заткнись! – распорядился Огун, и к изумлению Эвы, Эшу послушался. Огун сгрёб младшего брата за плечи, жестом подозвал Ошосси, и втроём они, тихо говоря о чём-то, отошли к веранде. До Эвы донеслось только: «Его нет нигде…» – и короткое, полное ярости, ругательство Огуна.

А потом пришла ночь – чёрная, тёплая, полная запахов жасмина, кофе, сигар и кашасы. Грохотали барабаны, и тяжёлый бой атабаке нёсся вверх, к щербатой луне и пляшущим вокруг неё звёздам. Насекомые тучами летели на свет керосиновых ламп, стоящих по углам утоптанной площадки. Низкие голоса пели, взывая к ориша. Рокочущая мелодия нарастала, ширилась, заполняя маленький сад.

– Ларойе, Эшу Элегба! – звали голоса. Эва стояла вместе со всеми, хлопая в ладоши и раскачиваясь, чувствуя, как поднимается изнутри, к самому сердцу, волнующий жар, как волна за волной накатывает на неё свобода. Что-то выпрастывалось, высвобождалось из неё, рвалось на волю, расправляя крылья. Гром барабанов, ритмичные хлопки, раскачивающиеся фигуры, платья женщин, тени, тени, мечущиеся на земле… блестящие глаза, неподвижная луна в бархатно-чёрном небе… Ларойе, Эшу!

И конечно, он пришёл. Пришёл первым, как и полагается, – чтобы отворить ворота остальным. Эва видела его – могучего, огромного, чёрного, выше дома и пальм, в развевающейся красно-чёрной накидке, пляшущего так, что сотрясался сад. Эва вместе со всеми приветствовала ориша, склоняясь в поклоне – и не успевала размышлять о том, откуда она помнит всё это. От танца Эшу трепетали звёзды в небе, и барабаны гремели так, что земля, казалось, вот-вот треснет и задымится, как в первый день творения. Отворились врата, и ориша сошли на землю, чтобы приветствовать смертных.

Сделав своё дело, Эшу исчез – и вот уже явился Обалуайе: печальное существо, закутанное в пучки соломы, скрывающей его изуродованное тело. Он ступал по кругу с опаской, будто по выжженной земле, и никто не видел его лица. Не успел он закончить свой танец – осторожный и медленный, – как появился Осаин-врачеватель в своей зелёной, как лесной покров, накидке – и танец его был быстрым и лёгким, словно рябь на воде ручья. Осаин и Обалуайе поклонились друг другу с уважением, как равные, – и две женщины ввели в круг Ошун. Она шла склонившись, закрывая лицо. Обалуайе подошёл к ней, насильно взял за руки, отведя их, – и измученная женщина простёрлась перед ним ниц. Подошёл Осаин, подняв руки, – и барабаны зашлись устрашающим громом. Вот и ступка Осаина, и его знаменитая травяная метёлочка: в дрожащем воздухе остро и свежо запахло горечью. Осаин взмахнул метёлочкой: несколько брызг упали на лицо Эвы. Душисто-горький дождь окропил всю фигуру Ошун – и она подняла голову. И это была уже не изуродованная, несчастная женщина, а смеющаяся, прекрасная ориша любви в золотом платье. И ни рябинки, ни единого нарыва не было на её сияющем лице. Ошун полетела по кругу в танце, и облако её чёрных волос неслось за ней, и люди, склоняясь, приветствовали её, и звенели браслеты, и трепетал лёгкий, беззаботный смех.