Последняя акция

— Полина… Поля… — гладил Юра ее растрепанные волосы. — Объясните толком, что произошло? — Он усадил ее за стол, но она, уронив на руки голову, зарыдала с новой, отчаянной силой. Юра не знал, что делать. Зачем-то стал рыться в аптечке — бинт, йод, анальгин… Он прекрасно помнил, что валерьяновых капель в его аптечке нет. Вдруг Полина утихла, будто лишилась чувств. Юра подхватил ее на руки и положил на свою кровать. Ему это казалось невероятным, но Полина Аркадьевна спала безмятежным, детским сном.

— Трындец! — констатировал Миша, заглянув в раскрытое окно… — Часто случается после сильного стресса, — объяснил он. — Она может проспать так до вечера.

— Как ты думаешь, это у нее не психическое расстройство?

— Думаю, что Полину Аркадьевну кто-то здорово напугал. — И, заслушавшись звонкими трелями какой-то пичуги, вдохнул полной грудью свежий поток воздуха. — Пойдем к Ларисе пить кофе.

— А как же Полина Аркадьевна? — развел руками Юра.

— Ты что, собрался ее сторожить? — И, увидев, что приятель его в некотором замешательстве, улыбнулся. — Ну, как знаешь. Подай мне только блокнот. Он у меня на тумбочке лежит. — Соболев протянул ему красную кожаную книжицу. Миша полистал ее и прочитал вслух: — «Калмыков Егор Трофимыч — лесник». Запомнил? — Юра кивнул. — Советую не терять время. Давно пора было навестить старика. — Блюм спрятал блокнот в карман и на прощание произнес: — Будь осторожен! Я позвоню в четыре часа. Постарайся вернуться к тому времени. — И он бодро зашагал к дому Ларисы.

Он застал Тренину и Эллу Валентиновну во время бурного спора о том, где Полине Аркадьевне лучше жить — дома или в лагере.

— Лучше всего в саду Эдемском, — высказал свое мнение Миша. — И еще там, где наливают кофе и раздают печенье.

Попотчевав Михаила, Лариса осторожно спросила:

— Ты, когда вчера ушел от меня, на Главной аллее ничего не слышал?

— Нет. А что?

— В том месте, где трибуна, кто-то плакал.

— Тебе показалось.

— Второй раз? — Тренина покачала головой. — А первый был в тот вечер, когда к вам в комнату забрался вор. Из-за этих всхлипываний я сегодня всю ночь не спала — думала, опять что-нибудь случится.

— Ты становишься суеверной, наверное, деревенский дух пагубно на тебя действует. — Он накрыл ее сцепленные пальцы своей огромной горячей ладонью. — Это, Ларочка, сама трибуна плачет по безвозвратно ушедшим годам! Никто на ней нынче не толкает пламенных речей, не вскидывает вверх кулачок, не кричит: «Будем борцами!» Вот она, сердечная, и хнычет.

Поблагодарив за теплый прием, он откланялся, бросив на прощание:

— Не оставляйте Полину Аркадьевну одну, без присмотра.

— Этого еще не хватало, — буркнула Элла Валентиновна, когда дверь за Мишей захлопнулась. — За детьми глаз да глаз нужен! А за родителями присматривать я не нанималась.

Лариса вздохнула. Еще два месяца ей предстояло жить в этом лагере, а силы были уже на исходе.

Проходя по Главной аллее и насвистывая «Марш энтузиастов», Миша вдруг резко затормозил возле трибуны.