Переворот

Алексей слегка приободрился и повёл друга показывать хозяйство. Дом был небольшой, двухэтажный. С крошечными флигелями и зелёной шпилевидной крышей, отчего издалека напоминал кирху.

Как оказалось, бывшему императору не позволяли выходить в сад. Без прогулок тот очень страдал. Всякий раз, когда Пётр пытался приблизиться к двери, часовые по неприметному знаку Орлова сдвигали перед ним ружья с примкнутыми штыками.

— Словами не понимает, — пояснил Алехан. — Её Величество сказывала, будто в детстве его воспитатели сильно били. Теперь ясно, за что. Случись у меня под началом такой балбес-недоросль, я бы весь ремень об его задницу измочалил. Сказано: нельзя. Не в моей власти ему разрешить. Нет, лезет и лезет.

Ещё хуже дело обстояло с уединением Петра в крошечной комнате для известных нужд. В предписании было сказано, что императора ни на минуту нельзя оставлять одного.

Следить, не спуская глаз. Между тем он каждые полчаса стремился остаться один на один с ночной вазой. При состоянии его желудка такое поведение было естественным, и Алексей отрядил одного из солдат постоянно дежурить в уборной. Это донельзя смущало государя и подавало повод для беспрестанных вспышек его гнева.

— Поссать он при другом человеке не может, — жаловался Орлов. — Будто и не мужик. Чего стесняться-то?

Гриц не стал пускаться в дискуссию о деликатности сего предмета, а только предложил запирать Петра Фёдоровича в уборной на ключ, а снаружи проделать в стене неприметную дырку и поставить часового уже возле неё.

— Да ну, — возмутился Алехан. — Что мы подглядывать, что ли, будем?

— А что ты сейчас делаешь? — пожал плечами Потёмкин.

— Я всё по инструкции, — твердил своё Орлов.

— Уморишь ты его по инструкции, — рассердился Гриц. — Вот тогда будешь всем объяснять.

Они вошли в дом, и Алексей, как командир охраны, представил императору вновь прибывшего. Пётр Фёдорович едва скользнул по лицу Потёмкина глазами и отвернулся.

— Вы были адъютантом моего дяди принца Георга, — бросил он. — Мне вас хвалили. А что же вышло? Все вы русские — изменники. На вас нельзя полагаться.

Гриц не ответил, потому что посчитал упрёк пленника справедливым. И правда, все предали его: глупенького, едва ли взрослого, запутавшегося мальчишку, который и в тридцать пять оставался долговязым, докучным ребёнком. Предали, потому что больше не могли возиться с ним. Разве сам государь — не та нянька, которую Бог приставляет к народу? Может ли быть наоборот?

Но Пётр уже отвлёкся от Потёмкина и не ждал ответа на свои слова. Он увидел в дверях переминавшегося с ноги на ногу Маслова и с восторгом кинулся ему на шею. Этот здоровенный детина ходил за Петром лет с пятнадцати и души в нём не чаял. Он бормотал что-то утешительное и целовал своему хозяину руки. Его даже не задели слова императора о всех русских, хотя он-то, Иван Маслов, остался предан господину и, в отличие от докторов-немцев, помчался к нему по первому зову.