Девять бусин на красной нити

Шли мы не так уж и долго, не повстречав ни единой живой или мертвой души, когда далеко впереди из серой дымки выплыла темная громадина. Она смотрелась инородной, подавляющей.

– Это что?

– Иггдрасиль. То, что осталось от великого древа.

– Иггдрасиль, – перекатывая на языке название, даже скорее имя, я почувствовала, как тело наполняется теплом и удовлетворением. Ожерелье было довольно. Именно остов мертвого великого древа был нашей целью.– Нам туда.

Хакон покачал головой, хмуря брови.

– К нему не подойти. Там дворец Хель, а значит обиталище всех душ, которым не досталось места в чертогах павших воинов. Там столько опасных тварей, что мы и до круга не дойдем.

– До какого круга?

– Того, что раньше ограничивал его крону.

– Подойди ближе, хримтурс, – я чувствовала такое воодушевление и потребность попасть к основанию дерева, что была готова многим поступиться. Шагнув ближе к Хакону, осторожно коснулась ладонью его лица. Великан-полукровка закрыл глаза, прижимаясь ближе к руке.

Последняя ночь в Туманных чертогах далась ему не легко. Он почти не спал, всю ночь обнимая меня и выдыхая сквозь зубы. Я не дура, и почти сразу поняла причину беспокойства, но не могла ответить взаимным чувством, так что предпочла сделать вид, что сплю. Но сейчас, видя цель, которая была зачем-то необходима артефакту на моей шее и, вероятно, мне самой, могла уступить во многом.

Привстав на цыпочки, коснулась губами жесткого, крепкого мужского рта. Хакон замер, не отвечая и не отстраняясь, словно ожидая, когда я передумаю. Прижавшись сильнее, чуть шевельнула губами, пытаясь расшевелить мужчину. Хримтурс рвано выдохнул, и обвил меня руками, так крепко, что стало трудно дышать. Все изменилось. Этот поцелуй был совсем другим. Острым, колючим, едким и пробирающим до самого основания души, если она положена таким существам, как мы. Теперь я ощутила тот огонь, что пылал в теле Хакона в полной мере. Жар перекатывался, наполняя и меня, заставляя все внутри вскипать. Никогда до этого не чувствуя такой пьяняще-удушающей силы поцелуя, я все никак не могла себя заставить отстраниться, наслаждаясь. Это было так близко, так откровенно, до оголенных нервов, до содранной кожи и невесомости.