Ах, эта черная луна!

— Вчера мы читали про Ленина в детстве, — сказала она запинаясь.

— Что значит вчера?! — взвизгнула директриса. — Вы должны говорить об этом каждый день и каждый час!

«Да здравствует» — начала выводить на доске Серафима, и зазвенел звонок.

Все это Серафима рассказала Паше. Она вызвала ее на лавочку в городском парке и изливала перед ней душу в словах и слезах, считая Пашу ответственной за то, что Любовь вообще попала в школу раньше положенного времени.

— Это у них семейное, — оглянувшись по сторонам, сообщила Серафиме Паша. — Они все читают мысли и делают колдовство. Так они совратили моего брата и женили его на змее.

— Я не верю в колдовство, — рыдала Серафима.

— И плохо, — отчитала ее Паша. — Лучше верить и бояться, чем не верить и получать выговор.

Тем же вечером Паша донесла этот разговор до сведения Юцера, но тот только отмахнулся. Время было таким опасным, что эти разговоры, раньше его потешавшие, теперь казались полным бредом.

С того дня прошло четыре года. Любовь училась хорошо. Учителя ее побаивались, одноклассниками она верховодила, а друзей у нее, можно сказать, не было. На Лукулловом пиру с прожектором ей уже шел одиннадцатый год. Время бежало быстро.

Через три дня после пира, когда Мали раскладывала свой цыганский пасьянс, Эмилия возилась на кухне, Любовь делала уроки, а Паша писала письмо в газету, с улицы вошел разрумянившийся Юцер.

— Собака сдохла! — крикнул он от двери.

Мали смешала карты, легла на них головой и начала смеяться. Она смеялась так долго, что люстра закружилась над ее головой и упала бы, если бы Яцек, сын дворничихи Андзи, давным-давно не закрепил ее на намертво вмурованном в гипсовую розетку крюке.

— Он сдох! — хохотала Мали, — сдох, сдох, сдох!

— Кто сдох? — спросила вошедшая в комнату Любовь.

— Это не твое дело! — прикрикнул на нее Юцер.

Любовь обиженно надулась и вышла. Юцер спохватился и поспешил за ней.

— Что ты изучаешь? — спросил он голосом густым и сладким, как прошлогодний мед.

— Все ту же дребедень, — тусклым голосом ответила Любовь.

— Ну, разве коммунизм — это дребедень? Это мечта. Жизнь, в которой нет ни богатых, ни бедных, ни плохих, ни несчастных. Все делают то, что могут и хотят. И никто никого никогда не обижает.

— Что ты ей такое рассказываешь! — возмутилась Мали. — Не хватает тех глупостей, какие вбивают в школе?

— Жалко смотреть на ребенка, — растерянно пробормотал Юцер. — Можно же рассказывать детям сказки.

— А я учу вовсе не про коммунизм, — спокойно сказала Любовь.

До этого она с большим увлечением следила за тем, как отец и мать спорят.

— Про что же? — заинтересованно спросил Юцер.

— Про Наполеона.

— Расскажи, расскажи, — обрадовался Юцер. — Кто же такой, по-твоему, Наполеон?

— Узурпатор и агрессор, сведший на нет достижения Великой Французской революции, — отчеканила Любовь.

— Ну, я пошла, — насмешливо пропела Мали. — Кстати, что за вонь в этой комнате! Мышь что ли сдохла?