Контрабандисты Гора

— Выше нос, парни, — сказал лесник. — Придёт время, и у вас будет возможность омыть ваши клинки кровью врагов.

— Конечно, — засмеялся один из наёмников, — мы здесь втайне от всех хорошенько потренируемся, а затем сметём юг!

— Но почему так далеко на севере? — встревожено спросил другой, но вышедший из лесу товарищ ему не ответил.

Я обернулась и посмотрела на море. Сколько я ни всматривалась, мне так и не удалось заметить каких-либо признаков второго корабля. Скорее всего, думала я, из леса был подан знак, некий оговоренный сигнал, указывающий нашему кораблю пристать здесь. И тогда мне пришло в голову, что, возможно, для второго судна был предназначен иной сигнал, отличавшийся от того, который был подан первому. Возможно, второй корабль пристанет к берегу только получив соответствующее распоряжение. Таким образом, наёмники из разных партий не смогут собраться вместе, пока не окажутся в тарновом лагере, то есть внутри периметра, огороженного вешками. Я мало что знала о ларлах. И, разумеется, я их никогда не видела. Фактически, мне было известно о них лишь то, что это были хищники, и очевидно очень крупные хищники. Правда, я уже видела, в том доме, в котором проходила обучение, слина, неутомимого, жестокого, проворного, шестиногого, плотоядного, извилистого словно змея зверя. Он, каким бы это не показалось мне странным, оказался млекопитающим. Говорят, он непревзойдённый следопыт. Дикий слин обычно обитает в норах. Одомашненный, дрессированный слин используется для широкого спектра задач, одну из которых нам ясно дали понять, особенно тем из нас, которые были варварками. Я имею в виду выслеживание беглых рабынь.

Мужчина в зелёной одежде повернулся к лесу и поднял руку.

И тут я услышала звук, заставивший меня вздрогнуть. Это был хлопок плети, прилетевший из леса. Это — звук, слишком хорошо известный любой рабыне и способный заставить замереть от ужаса её сердце. Караван зашевелился, охваченный страхом.

— Ого! — воскликнули сразу несколько мужчин.

Из леса появилась колонна рабынь, не меньше двух десятков. С собой они принесли верёвки и шесты. Что интересно, они не были связаны в караван, и к моей радости, все были одеты в туники. Говорят, что свободная женщина может умереть от стыда, если на неё надеть рабскую тунику, но для рабыни такой предмет одежды, который, как ей хорошо известно, она может и не получить, а получив, в любой момент может этого лишиться, становится сокровищем, более драгоценным, чем полный комплект одежд и вуалей для какой-нибудь свободной женщины. Фактически, среди рабынь туника — это своеобразный символ статуса. Само собой, рабыни, заслужившие тунику, на голых рабынь обычно взирают свысока. И хотя рабыня вполне могла бы предпочесть ходить обнажённой перед своим господином, поскольку это позволяет ей ещё глубже прочувствовать себя его рабыней, почти ни одна девушка не хочет появляться неодетой в публичных местах. Быть посланной нагой с неким поручением, в магазин, на рынок или ещё куда-либо, обычно расценивается как элемент обучения, если невольница новообращённая, или, если это не так, то как свидетельство того, что она потеряла расположение своего хозяина, возможно, оказавшись не в состоянии быть полностью приятной в том или ином деле. Существует множество способов, которыми рабыню можно как похвалить или наградить, так и наказать или приструнить. Среди этих способов, наряду с цепями и верёвками, плетью и хлыстом, едой и жилищем, может фигурировать и одежда или её отсутствие. Пусть я покажусь кому-то тщеславной и бесстыдной, но я никогда не имела ничего против рабской туники. Меня бросает в трепет от одного вида самой себя в этом предмете одежды, выставленной напоказ, показанной как рабыня. На мой взгляд у меня превосходная фигура, стройные ноги и всё остальное, словно предназначенное для таких обрывков ткани, такой насмешки над одеждой, хотя, возможно, по местным меркам я немного худощава. Но я не заметила, чтобы мужчины возражали. Я думаю, что не отказалась бы быть обнажённой у ног моего господина, но в общественном месте я предпочту тунику. Возможно, мне будет доставаться хлыстом по икрам от свободных женщин, но я всё равно буду наслаждаться. По правде говоря, я не думаю, что они стали бы меня бить, если бы не завидовали мне. Возможно, им тоже хотелось бы побыть столь же тщеславными и бесстыдными, выставленными напоказ перед оценивающими взглядами мужчин. Рискну предположить, что очень многие женщины моего прежнего мира не уверены в своей желанности. Вероятно, в таком мире этого и следовало ожидать. Я знаю, что я была именно такой. Но вот я оказалась на Горе. И здесь я узнала, что, по крайней мере, по мнению некоторых мужчин, а именно тех, которые являются настоящими знатоками и ценителями женщин, я по-настоящему желанна. Они переправляют нас сюда, чтобы продать. Конечно, я не знаю, насколько я желанна, но знаю, что соответствую, по крайней мере, некоторым основным критериям, критериям невольничьего рынка. Я не хотела бы, чтобы мужчины убивали из-за меня, но мне нравится, что они готовы платить за меня. Это здорово, знать, что у тебя есть некоторая ценность, даже если это всего лишь горстка медных монет. Свободные женщины, конечно, могут считаться бесценными, но я также подозреваю, что за некоторых из них не дали бы и бит-тарск. Многие гореане вообще полагают, что все женщины — прирождённые рабыни. Не берусь судить, верно ли это утверждение или нет, кто может знать всех женщин, но я знаю, что я — прирождённая рабыня. Без ошейника я не смогу наслаждаться жизнью. Моё место у ног господина. Я хочу любить и служить, без выбора, в сладком смирении. Нам остаётся только надеяться, что с нами будут хорошо обращаться. Но с нами обращаются так, как хозяева посчитают целесообразным, потому что мы — рабыни.