Наполеон

Демонстрировать силу, но быть дипломатом

Наполеон доверялся своей интуиции и действовал так, чтобы соотношение сил оставалось неизменным: «Я знаю, когда надо отбросить шкуру льва и надеть шкуру лисицы». Он считал, что значимость дипломатических отношений определяется скорее на поле битвы, чем в приемных послов: «Дипломатия — это полиция в великолепном костюме». 9 июня 1803 года, через несколько дней после возобновления войны с Англией, Наполеон поздравлял с этим событием генерала Мортье такими словами: «Стремительность, с которой Вам пришлось выступить, принесла Вам некоторые неудобства, но она позволила не пролить ни одной капли крови и избавила от дипломатической трескотни». На следующий день после Аустерлицкого сражения он писал Талейрану: «Могу написать Вам только два слова: армия в 100 000 солдат, которой командовали два императора, полностью уничтожена. Все пояснения излишни. Переговоры стали бесполезны, поскольку очевидно, что это была военная хитрость, чтобы усыпить мою бдительность». Уверенный в том, что «договоры исполняются в том случае, если интересы совпадают», он подозрительно относился к дипломатическим приемам, чересчур изысканным и неестественным.

До начала переговоров Наполеон всегда подробно расспрашивал о лицах, которые будут принимать в них участие, потом вступал с ними в разговор, стремясь расположить к себе. Затем он старался определить, какую выгоду принесет ему договоренность с тем или иным дипломатом. Во время переговоров с Меттернихом он заявил: «Забудем, что я — французский император, а вы — посол Австрии, я хочу обратиться к вам как к человеку, которого уважаю, и не надо громких фраз». Он умел очаровывать аудиторию, независимо от ее состава: будь то солдаты или ученые. Вот как Шатобриан описывал свою первую встречу с Бонапартом: «Я находился на галерее, когда вошел Наполеон; он приятно поразил меня. Улыбка его была мягкой и доброй, во взгляде не было никакого бахвальства, ничего театрального и нарочитого. […] Бонапарт подошел ко мне, он разговаривал со мной без всяких комплиментов, так, словно я был его близким другом, так, словно мы продолжаем разговор, начатый когда-то ранее». Его способность быстро переходить от веселости к гневу также помогала ему в процессе переговоров.

Во время первой, итальянской, кампании Бонапарт уже показал, какую пользу может принести это удивительное сочетание строгости и душевной тонкости. Ведя переговоры с делегацией из Пьемонта, не решавшейся подписать условия перемирия, Бонапарт, протягивая перо, сказал: «Месье, надо подписать. На два часа назначено наступление. Мне случалось терять победу в сражениях, но никогда я не потерял ни часа из-за доверчивости или лени». Так он получил с итальянских властей выкуп, достаточный для того, чтобы заплатить солдатам, которые много месяцев не получали жалованья. В ответ на приказы Директории захватить Австрию и установить там Республику, генерал Бонапарт лишь тянул время и даже пригрозил уйти в отставку. 25 сентября 1797 года он писал: «Граждане директора, прошу заменить меня и принять мою отставку. Никакая сила на свете не может заставить меня оставаться на службе после того, как правительство проявило такую ужасную неблагодарность, которая обрушилась на меня как гром среди ясного неба». Опасаясь «навязать слишком тяжелые условия, так как выполнить их было бы невероятно трудно», Бонапарт стремился облегчить положение австрийцев, которые тяжело переживали недавнюю потерю большой части Северной Италии. Взамен этой утраты он предложил Австрии Венецианскую республику, отомстив таким образом венецианцам за их враждебность по отношению к нему самому. Кроме мира с Австрией, генерал Бонапарт основал Цизальпинскую республику[80], подписал мирные договоры с королевствами Сардинии, Генуи, Неаполя и странами Понтийского царства. Самые хвалебные отзывы о дипломатических способностях Наполеона принадлежат Талейрану, министру иностранных дел Директории: «Что за человек наш Бонапарт! Ему только 28 лет, а он уже стоит во главе всех славных дел: войн, мира, скромности и благородства».