Медовые дни

Как уже упоминалось, на нее не снизошло озарение, ее не коснулся крылом ангел, но занятия в религиозном семинаре умиротворяли ее душу. Хотя бы частично. А уже из этого умиротворения со временем родилось и искреннее чувство. Однажды раввин прочитал им следующий текст: «Жена зачала и родила сына и, видя, что он очень красив, скрывала его три месяца; но не могши долее скрывать его, взяла корзинку из тростника и осмолила ее асфальтом и смолою и, положив в нее младенца, поставила в тростнике у берега реки». Айелет побледнела. У нее закружилась голова, как перед обмороком. Заметив, что ей дурно, кто-то из мужчин принес ей стакан воды, но она отказалась, покинула собрание и пошла бродить по улицам Нью-Дели.

Она проходила всю ночь (дважды ее чуть не сбил рикша), перебирая в памяти все, что случилось с ней после отъезда из Израиля, и на рассвете у нее из груди вырвался немой крик, слышный только ей одной: «Господи! Как же я ошибалась! Все эти годы я горевала не о Мошике, а о ребенке, которого убила!»

На следующий день ей позвонил раввин узнать, как она себя чувствует.

– Я запуталась.

– Приходи, поговорим, – предложил он.

По пути в синагогу у нее возникло ощущение, что она идет по незнакомому городу, не тому, в котором прожила больше двух лет. Кишащие на улицах калеки, голодные, сироты, попрошайки перестали быть частью пейзажа и превратились в живых людей; их страдания, на которые она, погруженная в собственную боль, все это время не обращала внимания, сейчас сделались настолько реальными, что она физически почувствовала, как они через кожу проникают ей в кровь. В конце концов она наклонилась к лысому мальчику с кольцом в ухе и отдала ему свою бутылку минеральной воды. Тот благодарно улыбнулся и начал пить, а она вдруг заплакала.

Это ее удивило. За последние два года она не пролила ни слезинки. Даже когда покидала клинику в Городке-на-границе, и то не плакала. Что же с ней такое?

Когда она вошла в расположенный в задней части синагоги кабинет раввина, тот сказал: «Оставь дверь открытой», – и в ответ на ее недоуменный взгляд пояснил: «Иудаизм запрещает мужчине и женщине находиться наедине в закрытом помещении».

Она села и рассказала ему все. Все, что с ней случилось после отъезда из кибуца – места чрезвычайно религиозного, но лишенного Бога. Пока она говорила, у раввина дважды краснела шея.

– Я великая грешница? – спросила она. – Да?

– Исправиться никогда не поздно. Знай: слезы, которые текли у тебя сегодня на улице, это что-то вроде зова. Они как бы говорят тебе, что разум неотделим от сердца. Ты изучаешь Тору, но знания, которые ты получаешь, влияют и на твою душу.

– Душа – это слишком громко сказано. Я не привыкла к громким словам.

– Тогда скажи своими собственными. Что ты чувствуешь?