Мужество любви [Автобиографический роман]

Котов и я, выйдя из туннеля, повалились на землю около сарая. Котов ненасытно курил. А я сидел, вытянув ноги, словно раздавленный: уши заложило, в горле сухота, в глазах темные круги. А тут еще — слабость после болезни.

Вдруг кто-то надсаженным голосом обратился к нам:

— На попятную? Воздушные ванны принимаете?

Это был Драбкин. Он тоже таскал клинкер, но в массе грузчиков мы его, такого же серого, как и все, не заметили.

— Ничего, выдюжим! — Он присел на корточки. — Папиросы есть? — Закурил. — Неужели Ельников не выцарапает ленту? Тогда сядем на мель, как пить дать!

— Ваня-то? — усмехнулся я. — Да он, если что, весь харьковский завод сюда притащит!

На вспотевшем лице Драбкина заиграла улыбка.

— Парень-то он, говорят, не промах… Вот что, братки… Двадцать третье — не простое календарное число. Цемента не выдадим, обком задаст нам жару!

Выгрузка клинкера мешками прекратилась. В слесарном цехе изготовили вагонетки. Наполненные клинкером, они ползли по туннелю.

Однажды в редакцию зашел Подклетнов. Он говорил по телефону с Ельниковым. Поезд, в котором ехал «уполномоченный пятилетки», застрял под Харьковом. Ваня ждал, ждал, пока откроется движение (путь преграждал потерпевший крушение товарный состав), и пешком в Харьков. На заводе поднял целую бурю. Тамошний директор рассердился. Ты, говорит, весь коллектив взбаламутил!.. На третьи сутки ленту отгрузили.

— Скоро получим! — удовлетворенно сказал Подклетнов. — Вы напечатайте об Иване, с портретом!

…Трое рабочих грузили в сухую мельницу разнокалиберные металлические шары. Движения были строго ритмичными. Через шесть часов бригада Молчанова завалила в мельницу семь тысяч шаров. Они грохотали в барабанах, подобно горному обвалу.

Другой бригадир, украинец Антон Радзюк, упорно добивался первенства. Тридцать лет он на цементных заводах, целый Эльбрус голубой пыли выработал, знает цену трудовой минуте. Был Радзюк, как говорят, заводской косточкой. Всегда во рту почерневшая короткая трубка, курит или нет, а трубка торчит. «Помогает блюсти внутреннюю форму», — объяснял он. И Радзюк обогнал молчановцев.

Пришел в редакцию (в это время был у нас Драбкин), сел на табурет, достал берестяную табакерку, набил махоркой трубку, задымил. Лицо его закрылось облачком дыма. Спокойно, как о самом обычном, сказал:

— Семь тысяч шаров за пять часов.

— Н-но-о?! — изумился Котов.

— Такого еще не было ни на одном цементном заводе не только у нас, но и в Германии! — радовался Драбкин, поглаживая остриженную под гребенку голову. — Здорово!

— Не было, так есть, на нашем! — заметил Радзюк. — Только покорнейше прошу до поры до времени — молчок. Дадим первый цемент к сроку — вот тогда, пожалуйста, пишите.

Перед рассветом, когда еще светились звезды, мы принесли из районной типографии (там приютилась наша «американка» и наборщик из «Коммуны») пачки отпечатанных штурмовок. Крепыш Драбкин, уже побрившийся (спать ему, как и нам, приходилось не более четырех часов), подтянутый, в гимнастерке цвета хаки, с нетерпением ждал нас. Он всегда тщательно просматривал газету и давал ей путевку в жизнь. На этот раз долго вчитывался в каждую строку нового, задуманного Котовым, отдела: «У них» и «У нас». В колонке «У них» сообщалось, что Япония после длительной подготовки напала на Маньчжурию… Индия поднялась против английского владычества… В американских городах разрастались забастовки металлистов. А в колонке «У нас» говорилось: «Пущен конвейер автозавода в Нижнем… Заработал московский «Шарикоподшипник»… Успешно прокладывается первая линия московского метрополитена…»