Кроатоан [Croatoan]

— Да, господин министр. — Ларедо ждет.

— Приблизительно через час мы уже не сможем ничего сделать.

— Почему?

Министр наклоняется к экрану. Черты его деформируются, нос и губы разбухают, глаза и подбородок отступают на задний план.

— Из-за «Лимита Б».

— Из-за чего?

— «Лимит Б». Нам сообщили, что после него ничего уже не изменить.

— Что такое «Лимит Б»?

Молчание, завладевшее министром, такое же плотное, как на похоронах вокруг оратора, позабывшего список заслуг покойного. Политик снова откидывается на сиденье, и Ларедо видит за его спиной голову мальчика, который прыгает, как молодой дельфинчик в ожидании сардин.

— После этого мы потеряем свободу передвижения, — сообщает министр. — Позже, да, появится возможность реорганизации, но придется подождать, пока… пока не пройдет «Лимит Б».

Изображение размывается перед глазами Ларедо. Наверное, он плачет, поскольку внезапный приступ близорукости с ним произойти не мог. Ларедо задается идиотским вопросом: сколько лет мальчику, сидящему в четырех рядах позади от министра. Мальчик похож на его собственного сына.

— Если у нас получится, мы экстренно эвакуируем вашу семью сегодня же ночью… — добавляет министр успокаивающим тоном, — но не могу гарантировать, что мы успеем до этого срока. Все будет ауууммм.

Последнее слово Ларедо не может разобрать. Оно прозвучало похожим на вздох, на зевок, на стон во время неяркого оргазма. Четырьмя рядами дальше снова выпрыгивает мальчик: по губам у него стекает кровь, в зубах какие-то ошметки. Ларедо еще успевает увидеть руку мужчины (возможно, отца мальчика), которая когтями охватывает детское лицо. Ребенка больше не видно, зато видно, как остальные пассажиры вскакивают с мест, чтобы наброситься на своих спутников. На ближнем плане пальцы Агирре вонзаются в лицо министра, погружаются в глазницы — а руки министра, трясущиеся как на пружинах, тем временем терзают Агирре и его помощника. Когда от сильного тычка министр отлетает назад, рука Агирре вытягивает его зрительные нервы, а помощник (Ларедо только сейчас получает возможность его рассмотреть: это молодой человек атлетического сложения) выгибает министру шею и тянет за волосы, чтобы поцеловать в рот, а потом одним резким рывком обнажает весь язык министра: живой, свежий, извивающийся, брызжущий кровью, пойманный в капкан крепких челюстей. Создается впечатление — по крайней мере, у Ларедо, — что этот язык заряжен примирительными словами и обещаниями, как пистолет — пулями. Так оно или не так, но мышечный орган министра исчезает из поля зрения, а лицо его с тремя язвами из плоти и крови мотается из стороны в сторону, как у куклы-болванчика. Ярость схватки отображается не во всей полноте из-за перебоев в трансляции, некачественной картинки на компьютере, потеков крови, заливающих камеру, и полнейшей тишины, в которой происходит битва, — не считая шума от ударов, разрывов и разломов и шелеста снимаемой одежды. Чей-то зад, уже почти полностью оголенный (может быть, это стюардесса?), валится на экран, словно камень с вершины, затмевая изображение.