Грани сна [litres]

– Понят-тно, – мрачно сказал Валдис.

– Если кого звать, то лучше девчонку, которая там бегает на кухне, – брякнул Кондратий, и затем стал язвить члена ЦК: – Вот, Валдис Яныч, как интересно. ЦК двигает культуру вперёд идеологии, а ты, член, узнаёшь об этом от случайного мальчишки.

– Понят-тно, – повторил Валдис. – Обвиняют партийные массы в троцкизме, а сами тихо-тихо подменяют марксизм-ленинизм чьорт знает чем. Вчера на пленуме выступал Киров, ленинградский секретарь, сталинский любимчик. Недоволен, что в школах вместо истории ввели обществоведение, где изучают не быт крестьян, а Маркса, Энгельса и Ленина. Вот какое отношение к политической грамотности. Теперь ещё лучше придумали: вместо укрепления партийного влияния – Пушкин. Вместо политграмоты – дворянские художники. Надо что-то делать.

Кондратий, видимо, решив, что тоста ждать – только время терять, сам себе налил и выпил…

С созданием радиодальномера у Лавра возникла проблема. Изменяя форму пластин, он добился высокой чувствительности, что и показали испытания в присутствии заказчика. Но в подшипниках подвеса оси обнаружился гистерезис, недопустимый по величине. Иначе говоря, из-за трения оси погрешность прибора была слишком высока.

Работа опять перешла в стадию размышлений. И помочь в них не мог никто, даже инженер Миша Козин по прозвищу «Сам с усам».

Снизить трение можно было, уменьшая диаметр цапф, но тонкие цапфы менее прочны. Даже в наручных и карманных часах цапфы при случайных ударах ломаются. А его прибору предстояло болтаться в условиях полёта!

Если подвесить подвижный узел на упругих растяжках, то трение практически исчезнет, но с подъёмом самолёта на большие высо́ты, из-за падения температуры, изменятся упругость и размеры растяжек, что опять повысит погрешность измерений.

Как же снизить трение, не потеряв живучести прибора? Лавр думал об этом, даже когда бывал у Леночки. Так получилось, что теперь он чаще ночевал у неё, чем дома. Даже подружился со старухой-домохозяйкой. Она была вдовой морского офицера, который в теперь уже далёкие годы участвовал в войне с Японией. От покойного мужа у старухи остались его кортик, барометр и медная табличка «Броненосецъ «Генералъ-Адмиралъ Апраксинъ». На фоне этих артефактов, закреплённых на стене в её комнате, она любила рассказывать о своей жизни.

Старый чудо-прибор для измерения атмосферного давления, барометр, и дал подсказку. Разговаривая, старушка иногда подходила к нему и постукивала ногтем по сильно потёртому, но хорошо отмытому стеклу прибора. После каждого удара стрелка совершала маленький скачок, с каждым ударом всё меньший. И при очередной демонстрации этого «чуда» Лавра как пробило: вот же ответ! Что происходит? Вибрация от удара заставляет цапфу оторваться от втулки, на краткий миг исчезает механический контакт, а значит, и трение.

Они втроём – он, старушка и Леночка – сидели в этот «краткий миг» за столом, пили чай. Когда его осенила идея, он вскрикнул и резко поставил чашку на блюдце.

– Что? – испуганно спросила Леночка.

– Я понял! – восторженно ответил он. – Мелкая управляемая вибрация! Вот решение проблемы! Если удастся, до Нового года сдам прибор. Получу денежки. Гульнём!

– Лаврик, ты с ума сойдёшь с этими железками, – недовольно сказала она.

– А, что? Что? – квохтала бабуля. Она, как всегда, ничего не слышала.

– Но как реализовать? – страдал Лавр. – Поставить механический молоточек, как-то архаично будет выглядеть. И лишний вес к тому же. И надо ударять часто, как можно чаще. Чтобы… Чтобы… Ультразвук!!! Вот! Какой я молодец.

– А? Чегось? – поочерёдно глядя на них, тревожно вопрошала старушка, а когда Леночка со значением покрутила пальцем у виска, на всякий случай меленько засмеялась.

Даже ещё не дойдя до дома, он нашёл техническое решение. Надо сердечник излучателя жёстко прикрепить к основанию прибора. На катушку, намотанную поверх сердечника, дать переменное напряжение ультразвуковой частоты от генератора. Трение оси практически исчезнет, а механические характеристики останутся теми же.

Правда, придётся изготовить ламповый генератор. Ничего, радиолаборатория их артели с этим справится…

Страна праздновала наступление Нового, 1937 года. Праздник семейный, домашний – и в их квартирке все были дома. Вместо ёлки обошлись еловыми веточками, да и то дядя Ваня ворчал: старорежимные, де, штучки, рождественские. В его комнате – как самой большой – накрывали стол. На кухне хозяюшки хлопотали у своих керосинок. Там была ещё и дровяная печь, но ею давно не пользовались: во времена нэпа вышел запрет из опасений пожаров, так с тех пор про печь и забыли.

Нарядно одетая Лина улучила момент и тихонечко, будто без интереса, спросила:

– А что ж ты теперь не пропадаешь по ночам?

Раньше Лавр объяснял свои исчезновения необходимостью ночных испытаний в лаборатории, а потому просто сказал:

– Нет теперь ночной работы.

На самом деле Леночка на него дулась. Лавр подтягивал её по истории и немецкому языку и вообще доставлял много радостей, но длящийся уже долго статус любовницы без определённых перспектив её сердил. С середины декабря она начала готовиться к зимней сессии в МГУ, на новогодье собиралась к родителям в Ярославль, и Лавр её не навещал.

Пока не позвали за стол, поговорили с Ликой о том, о сём. Сговорились в ближайшую неделю сходить на каток.

Наконец, сели за стол. Завели патефон. Пили, ели – Дарья Марьевна впервые «официально» разрешила дочери выпить спиртного, и Лина старательно делала вид, что и впрямь пробует вино в первый раз за свои восемнадцать лет. Лавр принёс гитару и пел им песни из репертуара Марка Бернеса. Дамы нашли, что голос певца он имитирует похоже.

Лина рассказала о своих успехах в журналистике.

Дядя Ваня тоже выпил, и как всегда ударился в воспоминания. На этот раз он почему-то забыл про побеги с каторги вдвоём с Феликсом Дзержинским, и поведал, как бежал с поселения, а с ним бежал большевик, имевший партийную кличку Микула Селянинович.

– В русской старине был такой богатырь здоровенный, – вещал он. – И мой Микула тоже крупный был, сильный. Я раз ногу подвернул, он меня через реку перенёс. И шли мы, и шли, на финской границе его сцапали, а я утёк.

– Ой, мой Лаврик тоже выдумщик был, – сообщила мама, смертельно обидев старика. – С самого детства выдумывал то одно, то другое, будто он в разных странах побывал. Восемь лет ему, помню, было: проснулся и заговорил на непонятном языке.

– Это был язык балтийских йотвингов, – засмеялся Лавр. – Я и сейчас могу вспомнить.

Он задумался, побекал, помекал, шевеля губами, и выдал непонятную фразу, которая, однако, не звучала простым набором звуков.

– Сам придумал, – сказала Анжелина.

– О чём это? – спросила Дарья Марьевна.

Лавр объяснил, что это моление богам об урожае.

– Бога нет, – стукнул по столу ладонью дядя Ваня.

– Да, конечно, – легко согласился Лавр. – В природе бога нет. Но в головах большинства представителей рода людского он есть.

Заспорили о боге. Молодёжь – Лина и Лавр, относились к этому «пережитку прошлого» с юмором, дядя Ваня – резко критически, зато женщины, включая жену старого большевика, бабу Нюру, с разной степени благожелательностью. Истины, как всегда, найти не удалось, а потом дядя Ваня коварно метнул «бомбу»:

– Вот у вас Троица с Христом, а у магометан – Аллах, а у этих, третьих, ещё один бог, забыл, как его. Что же: они землю втроём лепили? А? Или все правы, или никто. Я думаю, что никто. Так же думал товарищ Ленин! – и дед откинулся на стуле, довольный собой.

– Ля иляха илля Алла, – сказал Лавр. – Субханаху уа та’аля.