Плач [litres][Lamentation]

— Это, юноша, был монастырь францисканцев, — сказал Джеффри. — После ликвидации монастырей много камней из него растащили для строительства, и этот участок никто так и не купил. В Лондоне по-прежнему избыток пустующих земель.

А Овертон уже тараторил дальше:

— Я посмотрел, нет ли каких-либо следов в высокой траве. Дождя с тех пор не было, а я хороший следопыт, я хорошо освоил это дело, когда охотился дома. И я заметил, что трава осталась примята, как будто по ней кто-то бежал. И в зарослях ежевики я нашел вот это. — Он вытащил из кармана обрывок кружева из тонкого белого льна с черной вышивкой, крошечными петельками и завитушками, и я увидел, что это обрывок с манжеты рубашки, какую мог себе позволить только джентльмен.

Оукден посмотрел на кружево.

— Тонкая работа, с виду лучший батист. Но вы заблуждаетесь, молодой человек: мой помощник ясно видел злоумышленников — они были в грубых шерстяных рубахах. Должно быть, кто-то еще проходил по саду и порвал рубашку.

Я повертел кружево в руке.

— Но кто в таком наряде будет бродить по заброшенному саду, заросшему колючками?

— Возможно, — сказал мой ученик, — совсем не бедные люди надели грубую одежду поверх рубашки, чтобы прохожие на улице не обращали на них внимания.

— Святая дева, Николас, — воскликнул я, — а ведь и правда!

И укравшие «Стенание» люди имели доступ к высшим лицам при дворе.

— Николас, ты поговорил с тем семейством нищих? — спросил я Овертона.

— Да, сэр. Это крестьянин с женой, из Норфолка. Их землю огородили для овец, и они перебрались в Лондон. Заняли одну комнату, где осталась крыша. Они меня испугались: думали, кто-то купил участок и послал юриста вышвырнуть их. — Молодой человек говорил о них с пренебрежением, и Оукден неодобрительно нахмурился. — Я спросил, не видели ли они кого-нибудь в день убийства. Они сказали, что проснулись от шума, когда какие-то люди бежали через сад. Какие-то двое с дубинами — большие молодые парни, один почти лысый. Они скрылись, перебравшись через дальнюю стену.