Нарушение морских коммуникаций по опыту действий Российского флота в Первой мировой войне (1914-1917)

Таким образом, анализ эволюции предвоенных планов применения Черноморского флота позволяет заключить, что при сохранении неизменной цели действий, заключавшейся в завоевании и удержании господства на театре, способы ее достижения претерпели принципиальные изменения. В первые годы после окончания войны с Японией для обеспечения благоприятного оперативного режима предполагалось воспрепятствовать проникновению в Черное море неприятельского флота, будь то турецкого или коалиционного, путем захвата Проливов или блокады Босфора. При этом наступательные действия в предпроливной зоне характеризовались МГШ (во всяком случае, влиятельной группой операторов — сторонников «похода на Константинополь»[479]) как «главная» и «единственная» операция и «природная задача» Черноморского флота. В последние же предвоенные годы изменение соотношения морских сил не в пользу России привело к преобладанию точки зрения о «недействительности операции закупорки Босфора»[480]. В результате, как писал А. Н. Щеглов, «ясная историческая цель начала все более тускнеть и наконец вовсе поблекла»[481]. Суть замысла «плана операций» эволюционировала от стремления упредить флот противника, то есть пресечь его вход в Черное море, к идее нанесения неприятелю поражения в эскадренном сражении на позиции вблизи Севастополя.

Отметим, что наши выводы вполне корреспондируются с периодизацией предвоенной «политики России в Проливах», предложенной профессором К. Ф. Шацилло, который выделяет три «ясно заметных этапа» российской политики в «Босфорском вопросе». Первый этап (конец 1907 г. весна 1909 г.) характеризовался активизацией политики Санкт-Петербурга, обусловленной главным образом соглашением с Англией, заключенным летом 1907 г. Основным содержанием второго этапа (апрель 1909 г. — конец 1911 г.) стал «отказ от активной политики» в Балканском регионе. Наконец, на третьем этапе (конец 1911 г. — середина 1914 г.) обозначилась тенденция возвращения к силовой политике в отношении Турции, однако изменение режима Проливов откладывалось на сравнительно отдаленное будущее (1917–1919 гг.) и мыслилось уже не как военное или политическое единоборство с Османской империей, а как один из актов общеевропейской войны[482].