Натали Палей. Супермодель из дома Романовых [litres]
- Автор: Жан-Ноэль Лио
- Год: 2018
- Язык: русский
- Год: Этерна
- ISBN: 978-5-480-00303-1
- Переводчик: Мария С. Кленская
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Натали Палей. Супермодель из дома Романовых [litres]». Краткое содержание книги:
Иногда Натали ускользала от опиумных чар улицы Виньон и поддерживала подобие светской жизни. Той весной ее заметили на премьере «Котильона», балета ее друга Бориса Кохно, в котором блистала балерина Тамара Туманова. Известная своей страстью к музыке, Натали, конечно, вместе с Бебе Берар была на представлении «Капкана Медузы», комедии Эрика Сати. Натали появилась и на большом балу с бриллиантами в виде звезд в волосах, но была рассеянна, мыслями пребывая в логове поэта. Иногда Кокто сопровождал ее. Например, они вместе слушали чтение пьесы «Душистый горошек» их общего друга драматурга Эдуара Бурде, в которой тот остроумно намекал на гомосексуальность графа Этьена де Бомон. «В то время, – вспоминает Мариза Голдсмит-Дансаэр, – они были вместе приглашены на вечер к моим бабушке и деду на авеню Нью-Йорк. Когда Морис Равель сел за фортепьяно и стал играть “Павану для покойной инфанты”, Натали и Жан, очарованные, казались одним целым. Они были восхитительной парой».
И наконец, княжна ежедневно проводила много часов, позируя русскому художнику Павлу Челищеву.[172] Первый соперник Берара, протеже Эдит Ситвелл и Гертруды Стайн, для нее он был одним из трех «гениев», в компании Эрнеста Хемингуэя и Франсиса Роза. Павлик, как называла его Натали, был самым знаменитым из художников неоромантического направления. Всегда меланхолически настроенный, Челищев жил в маленькой студии с флегматичной сестрой и другом американцем, помешанным на Франции, который, одетый в домашний халат, вечно играл на пианино легкую музыку, вспоминает Гарольд Актон. «В мерцании звезд краски сгущались и сумрак только усиливал впечатление: акробаты на туго натянутых канатах были похожи на геометрические фигуры, распятые на карте неба»[173]. О портрете Натали – славянской Офелии, хрупкой, изможденной и задумчивой, с цветами, вплетенными в белокурые волосы, – в то время много говорили. Десять лет спустя, в 1940 году, она снова позировала для него в короне из пшеничных колосьев, как дух природы из пьесы Шекспира. Эта картина, такая же призрачная, как и первый портрет, была настоящим гимном ее эльфийской красоте.
Некоторые близкие друзья княжны были обеспокоены тем, что она принимала опиум все чаще. Но страхи их были напрасны. Натали никогда не знала, что такое зависимость, и не страдала от отсутствия наркотика, ей незнакома была «тишина, похожая на крики тысячи детей, когда кормилица не дает им грудь», как писал Кокто.[174] Она избежала разрушительной силы наркотика, иссушения тела, расслабления воли, ужасных дней абстиненции, потому что Кокто разрушил очарование и обратил ее в бегство, объявив, что княжна носит его ребенка, зачатого от союза «гения и славы».[175]
13
«Злая сила влечет меня к скандалам, как лунатика на крышу»[176], – признавался Кокто в 1929 году. Сейчас уже всем известно, какой жуткий скандал вызвал его разрыв с Натали. Какие мысли овладели сознанием поэта? Какое значение он придавал своим пылким признаниям? Действительно ли его отношения с Натали были такими чувственными, как он утверждал всю жизнь? Могла ли она родить его ребенка? Для некоторых в этом нет никакого сомнения. Кокто пытался следовать примеру своих протеже, Радиге и Жана Деборде, уверенной бисексуальности которых всегда завидовал. Его несомненная любовь к Натали, «женщине единственно избранной», выражалась и физически. «Я лично убеждена в этом, – утверждает Доминик Марни. – Княжна и Жан Маре, которого он любил больше всего, занимали в его жизни уникальное, ни для кого не доступное место. Она была единственной женщиной, с которой у него были сексуальные отношения. Их страсть была не только духовной».
Для других же его поведение указывало на возрастающее сексуальное бессилие – это было действие опиума, который он в то время принимал в огромных дозах. Хрупкая психика Кокто, очарованного молодой женщиной, сделала его жертвой собственного мифотворчества. Натали всегда отрицала какие бы то ни было отношения с автором «Хоралов», кроме платонической любви, которая связывала ее несколько лет и с Сержем Лифарем, что подтверждает это предположение. «Он был со мной близок не больше, чем это возможно для убежденного гомосексуалиста и жертвы опиума. В конце концов я уехала в Швейцарию поразмышлять обо всем этом, потому что Жан всегда был с Деборде, и я видела, что он к тому же интересовался одним красавцем алжирцем. Он говорил, что хочет жениться на мне, но я не верила, что он думал об этом всерьез, – признавалась княжна, когда ей было уже столько лет, что хранить эту тайну не имело никакого смысла[177]. – Кокто был весь – дух и разум; а позже, конечно, полностью захвачен наркотиками. Вначале определенные вещи приходили ему в голову, но потом опиум полностью вытеснил сексуальную жизнь. И он, безусловно, не был способен на бисексуальность, подобно Оскару Уайльду».
172
Павел Челищев (1898–1957) происходил из богатой семьи и после революции тоже был вынужден бежать из России. Эмигрировал в Париж, где работал театральным художником. Был другом Натали и Гойнингена-Гюне. По словам последнего, Челищев был «самым великим русским художником после иконописцев Андрея Рублева, Даниила Черного и Феофана Грека», William E. Ewing, op. cit., стр. 32.
173
Harold Acton, Memoires d’un esthete, Julliard, 1991, стр. 202.
174
Jean Cocteau, op. cit., стр. 607.
175
Jean-Luis de Faucigny-Lucinge, op. cit., стр. 138.
176
Jean Cocteau, op. cit., стр. 634.
177
Francis Steegmuller, op. cit., стр. 29, 308–309.