Фистула

– и я ли услышал, как выпрыгнула летучая рыба хрустального голоса? Во тьме зрительного зала, отражённой в некоторых из зеркал, я не мог разглядеть себя, слушающего и смотрящего. Моё существование было хрупким и недостоверным | происходившее на сцене ивеё отражениях было несомненно реальным.

| ангельский голос артиста | хвостатый фрак артиста | расслабленный лоб артиста | закрытые глаза артиста

| открытый рот артиста | белые зубы артиста | чёрные усики артиста | рваное ухо артиста | лев рядом со мной | а рядом с артистом | леопарды в леотардах |

По первым же словам я понял, что он исполняет ту самую песню, которую я слышал вчера, когда торопился скрыться от орудовавших у вокзала попрошаек. По крайней мере, эти слова были тем же самым сентиментальным рефреном – о душе, попавшей в плен любви и страсти, – но они почему-то не вызвали у меня прежнего неприятия. Артист распевал их мягко | сладко | долго | ларго | обволакивающе | по-паучьи —

«…моя душа I попала в плен | любви и страсти | моя душа I попала в плен | любви и страсти…»

– вибрации голоса и непрерывно гудящего шума соперничали друг с другом в интенсивности, между ними было какое-то постоянное намеренное несовпадение. Я ощущал их всем своим телом | волны звука как волны моря | и, окружив меня, они проникали внутрь | находили во мне дыру между грудью и животом | и наполняли её | вскармливали приторной топлёной печалью. Несколько зеркал, разбросанные по разным точкам системы отражений позади сцены, стали меняться | волноваться | пульсировать в такт музыке.

| сердцебиение отражений | тела в зеркалах | зверь рядом со мной | дрожащая плоть звука внутри нас | музыка и печаль | ВРЕМЯ | печаль и музыка | мы внутри дрожащей плоти звука | я рядом со зверем | зеркала в телах | отражение сердцебиений |

Спустя многократное повторение припева с некоторыми мелодическими вариациями (сколько именно это длилось, я понять не мог, у меня не возникло даже идеи смотреть на часы) оказалось, что медовая песня состоит не из одной липкой, бесконечно повторяемой строки. В куплетах, которые распевал артист, была такая же простота —

«…и страсть сильнее воли | любовь сильнее веры | в их власти моё тело | движенья моих рук…»

– но так бывает, что и самые простые, незамысловатые слова вдруг попадают точно в цель и раскрываются перед тобой цветущим полем значений и смыслов. Пускай во мне никогда не было настоящей любви к музыке или любой другой возне, с помощью которой люди пытаются взбудоражить друг друга и залезть в чужое нутро, однако теперь я был как будто прикован к сиденью, вынужден поддаться музыке и её черножёлчной чувственности. В ней было какое-то непривычное качество: словно она и не создавалась с целью произвести эффект на слушателей; словно это мы, слушатели, отделились от мякоти материнских тел лишь для того, чтобы оказаться однажды рядом с ней и засвидетельствовать её исполнение.