Фистула

Я был погружен в глубокую задумчивость, как это случается подчас со всяким, даже самым легкомысленным человеком, в ожидании сценического выступления. Сидели мы практически в тишине (вмешивались в неё только редкое покашливание или всмаркивание ошарфлённого человека да какой-то угрюмый застенный звук, словно от перекатывания пустых труб). И было даже странно сознавать, что за гладкими гранями белого куба, проглотившего нас, как кит горстку голубей, галдят и волочатся племена человеческих тел. Моя фантазия привычно совокупляла их во всеобщую непрерывность пляшущей плоти, но потом перемешивала и нарезала по-новому, подражая театральным зеркалам, так что у Ариадны образовался пивной живот мужа, а голова самого Капитана очаровательно торчала из задницы его водителя-двойника. Девять минут до начала.

В зал вошли те самые две старушки, трясущиеся как свечные огоньки. Доползли до кресел и упаковались в первом ряду; кофейно-ореховые свитера сливались с сиденьями. У одной голова с собранными в пучок волосами была похожа на высохшую луковицу, а у второй – на испорченный лимон. Они сразу взялись перешёптываться, настойчиво и почти не умолкая, с присущим возрасту безразличием к ответным фразам. Прозаичность старушечьей болтовни подрезала крылышки моим вымыслам. Теперь я без какого-либо удовольствия размышлял, что делает в этот самый момент моя сестра, дома ли она, одна ли. Ничего конкретного представить не получалось; только я попробовал ухватиться за грёзу о том, как она оказывается у озера, просто стоит и наслаждается картинным видом расстёгивает платье оно падает к ногам и солнце принимается гладить её бледную кожу, – одна из старушек по-воробьиному захихикала и сбила меня, уже готового нырнуть в буколическую мечту. И тут я, олух, снова вспомнил, что под взглядом здешних зеркал мне не стоит позволять себе многого. Пять минут до начала.