Философская традиция во Франции. Классический век и его самосознание

Итак, картезианство, преодолевая сопротивление и запреты, мало-помалу сделалось повсеместным. Едва ли философия Декарта могла представляться бесспорной как современникам, так и ближайшим потомкам философа. Гассенди вдоволь поиздевался над ним, а Б. Фонтенель сетовал, что до г-на Декарта рассуждали с большим комфортом; минувшим векам повезло – у них не было этого человека. Именно он – по крайней мере мне так кажется – ввел этот новый метод рассуждений, гораздо более почтенный, чем сама его философия, добрая часть которой обнаружила свою ложность или хотя бы большую недостоверность – в соответствии с его собственными, преподанными нам, правилами. В результате он царит не только в наших прекрасных трудах по физике и метафизике, но и в сочинениях по религии и морали, а также в критических работах, со своей точностью и справедливостью суждений, до сих пор неслыханными[223].

Итак, картезианство на долгое время стало нормой научного мышления[224]. Постепенно преодолевая сопротивление и запреты, оно утвердилось как единственно верная современная модель знания. Вместе с тем, его слабости и нестыковки в области естественных наук, как и метафизический дуализм, не могли не вызывать попыток ниспровержения[225]. По-видимому, такова изначально была его судьба: быть одновременно принимаемым и отвергаемым. Однако оно обладало такой убедительной силой, что даже те, кто его отвергал, волей-неволей принимали навязываемые им схемы. «Учение Декарта в XVIII в. является основополагающим для формы французского духа, – писал Э. Кассирер, – и форма эта оказывается настолько сильной и прочной, что она в состоянии воспринять и подчинить себе даже такое содержание, которое ему совершенно инородно»[226].

Но, если из XX в. картезианство могло видеться основанием для французского духа XVIII в., в самом этом столетии философы первой величины, похоже, считали иначе. Так, Вольтер заявил, что «вихри Декарта рассеялись, ничего не осталось от его трех элементов и почти ничего – от его описания человека; два из его законов движения неправильны, и ошибочна также его теория света; его врожденные идеи отринуты и т. д., и т. д., и т. д.»[227]. И Вольтер выражал не только свою личную точку зрения. В 1745 г. Ламетри говорил, что Декарт – это гений, прокладывавший новые пути, на которых он сам же и заблудился. Даламбер в «Предварительном рассуждении издателей» к первому тому энциклопедии, выпущенному в 1751 г., замечал, что «нужно только открыть наши книги, чтобы с удивлением увидеть, что нет еще тридцати лет, как во Франции начали отказываться от картезианства». Будем уважать Декарта, говорит он, «но оставим без сожаления воззрения, которые он сам отверг бы веком позже»[228]. А Кондильяк с присущей ему прямотой заявил: «Сама по себе система Декарта породила лишь заблуждения. Она привела нас к некоторым истинам лишь косвенным образом, именно тем, что, затронув любознательность, она побудила произвести некоторые опыты»[229].