На кончиках твоих пальцев

Но жажда сильнее страха, поэтому я решаюсь повторить когда-то уже пройденный этап и выйти из комнаты, в надежде обнаружить отсутствие хозяина и наличие воды. Благоразумно натягиваю джинсы, заботливо сложенные на кровати, и осторожно выхожу в прихожую, о чем успеваю пожалеть в первую же секунду.

Я далеко не падка на внешнюю красоту, хотя и могу, исключительно с эстетической точки зрения, оценить привлекательность чужой внешности. А уж после того, как пожила с Васей, я разумно полагала, что вид обнаженного мужского тела ни в коей мере не способен вывести меня из равновесия. Чушь собачья, потому что я буквально давлюсь воздухом натыкаясь на оголенного по пояс Северского, застывшего в дверном проеме напротив и уставившегося на меня странным взглядом. Есть что-то гибельное для девичьего сердца в его красивом теле: он далеко не перекачан, но мускулист, и, видимо, физические нагрузки в разумных пределах добавили его классической модельной фигуре с широкими плечами и узкой талией рельефа и мужественности и избавили от худощавости, нередкой у подиумных мальчиков. И если раньше я обратила внимание исключительно на его аристократически красивое лицо, то теперь понимала, что он весь ходячая реклама порока и греха. Холод, который манит, колючие иглы, об которые хочется уколоться… И невозможно отвести завороженный взгляд и унять стаккато сердца, а потом понимать, понимать каждую из тех, кто давил свою гордость у подножия этой глыбы, понимать Тихомирову, не желающую отпускать мечту, и совершенно не понимать себя и свои озябшие пальцы. Глупая Шелест, упакованная в бледность и отсутствие выдающихся знаков в собственной внешности, отомри и дыши, не смей пускать в голову крамольные мысли, не смей нарушать заповедь и идти на поводке у природы, которая с невероятным фанатизмом стремилась впихнуть в этого парня все свои резервы красоты.

И так непросто закрыть глаза и отрезать себя от него, от волн напряжения, прокатывающихся между нами с штормовой силой. А потом резко распахнуть их, оборачиваясь на громкий голос, раздающийся из открывающейся двери ванной комнаты.

– Северский, надеюсь, ты не против, что я воспользовалась твоим гелем для душа? Не, я все понимаю личное – святое, но твое мыло попахивает лавандой, а ты знаешь, что я лавандовый фашист, лавандоненавистник и приверженец левых антилавандовых взглядов… ёпс! – девушка с полотенцем на голове, укутанная в халат, застыла, уставившись на меня во все глаза.

Я сразу узнаю ее – та самая девушка, с которой я столкнулась у стенда с расписанием, с развешанными на нем скандальными фотками. Та, на которую невозможно не обратить внимания. Та, которую невозможно забыть. Та, которой самое место в квартире у Северского, в его ванной, с мокрыми после душа волосами и правом пользоваться его гелем. А в купе с его относительной наготой всё это наводит на мысль, не предвещающую ничего хорошего.