Сборник работ. Двухтысячные

Миланский «Ла Скала» приехал на первые гастроли в СССР. Дирижер — фон Караян. Андрей Золотов написал рецензию. Из Кремля позвонил Аджубею секретарь ЦК Ильичев. Он кричал на Алексея Ивановича в присутствии помощников Хрущева: «Караян — коллаборационист! Как можно его хвалить?» Андрея предупредили: «Твоя карьера закончена. В три часа — редколлегия, будем тебя увольнять». «Никакой редколлегии не было, меня не выгнали, и я даже получил гонорар. Но кричал он на меня, кричал в тот день…» (Андрей Золотов)

Как-то на пленуме к Аджубею подошел первый секретарь Иркутского обкома партии, член ЦК и в резкой манере высказал недовольство публикацией собкора Леонида Шинкарева: «Обком не станет возражать, если редакция переведет журналиста в другую область!» Алексей Иванович побагровел: «Мы доверяем нашему корреспонденту! А ваше отношение к критике, товарищ Щетинин, настораживает. Советую подумать над этим!» И добавил фразу, которую секретарь обкома мстительно цитировал потом, после снятия Аджубея: «Собкоры «Известий» — те же партийные работники, но еще умеющие писать».

Аджубея боялись, ему льстили — и в редакции, и за ее пределами. Когда он спускался в наборный цех, замы гуськом пристраивались за ним. В ту пору рядовой сотрудник звонил по телефону: «Вас беспокоят из «Известий», — и на другом конце провода поднимали руки вверх.

Но исчерпал себя Никита Сергеевич. Кукуруза, травополка, разделение обкомов, неразумное сокращение армии. Страна осталась без хлеба. Власть слабела. Слабел и Аджубей. В книге никто не вспоминает об этом, но вот они, факты.

Секретарь другого обкома требует убрать собкора, и Алексей Иванович послушно переводит его в соседнюю область. Фельетонист Семен Руденко по заданию главного редактора отправляется по местам недавних выступлений, откуда «Известиям» было отвечено: «Меры приняты». Побывал в пяти городах. Выяснилось: все по-старому. Оказалось, виновного, который был «снят с работы», устроили на теплое место, других, наоборот, на работе восстановили, как и требовала газета, но условия создали такие, что люди сами ушли…

Последний год работы — невидимая миру драма. «Аджубея временами заносило. В узком кругу, чаще всего за рюмкой, он стал резок и неосторожен в оценках. Сам слышал, как он пренебрежительно отзывался о соратниках Никиты Сергеевича: «Как ему нелегко работать, ведь его окружение — серость и посредственность» (Илья Шатуновский). Это доходило до Брежнева, Суслова, Шелепина.

Чувствуя, как земля уходит из-под ног, Аджубей тем не менее стремился к государственной карьере, так же вслух говорил о том, что перерос «Известия». Его частое: «Я — член ЦК!» означало, что он «считает себя частью партийной номенклатуры, а не журналистского сообщества. Между тем, номенклатура-то вовсе не считала его своим» (Владимир Скосырев).

Роковое 14 октября 1964 года. Раннее утро. Пленум еще не состоялся, но наверху все всё знают. Во «Внуково» встречают президента Кубы Освальдо Дортикоса. Здание аэропорта еще украшает (последние минуты) огромный портрет Хрущева. Многочисленные маленькие Хрущевы в руках представителей общественности. Согласно протоколу приезжает Аджубей, выходит к самолету, и стоящие вдоль красной ковровой дорожки партийно-государственные бонзы, как по команде, поворачиваются к нему спиной.