И Аз воздам

Главный пропагандист страны товарищ Ярослав онемел. Все его желания смыло стремительно. Словно, простите, в новом унитазе.

— Я тоже хочу спросить, товарищ Емельянов, — Мария присела рядом. — Почему вы выбрали именно это стихотворение. О мертвецах?

И вновь, как на лекции, Ярославу показалось, что он где-то уже видел это, на редкость красивое лицо.

— Стихи вовсе не о мертвецах, — сказал он машинально, мучительно роясь в воспоминаниях. — Они о нашей, собственно, готовности к жертвам во имя высшей цели. Мы идём вперёд, и нас никто и ничто не остановит.

— Народные массы, угнетаемые веками, восстали на своих эксплуататоров, пришли в движение, и движение это никому, собственно, не остановить. Оно сметёт всё, что мешает на пути, — раздельно произнесла Мария, пристально глядя в глаза Емельянову.

— Совершенно верно! — обрадовался Ярослав, — Совершенно верно. Вы очень точно сейчас сказали.

— Это не я сказала, — возразила Мария. — Это ты сказал. Десять лет назад. В вагоне. Не помнишь?

Ярослав отодвинулся. Вгляделся. Попытался сосредоточиться. С ним происходило что-то неладное, мысли скакали бешеным галопом, жаром налилась голова.

— Что — ты всё не узнаёшь меня, гадина?

Емельянов вздрогнул, как от удара. Удивился. Открыл, было, рот…

— Не узнаёшь, сволочь, или не хочешь узнавать?

Ярослав вгляделся в прекрасное лицо, близко придвинувшееся к нему. Оно стало наплывать на него, обволакиваясь серой дымкой. Емельянов, будто перенёсся во тьму вагона той ноябрьской ночи десятилетней давности. Гостиничный номер исчез. Ярослав снова был один на один с Марией, но сейчас липкий страх ворвался в него, холодом перехватил горло…

— А, может, боишься узнавать?

Голос донёсся до него глухо, будто издалека, но больно резанул по барабанным перепонкам. Голова Марии начала расти в размерах, рот вытянулся, стал похож на пасть крокодила, четыре ряда огромных, остро отточенных зубов сверкнули нестерпимым блеском.

Порошок доктора Николая Алексеевича, добавленный в воду, дал непредвиденный результат: на Емельянова обрушились жуткие галлюцинации. Он уже не сознавал, где он находится и что с ним происходит. Когда-то виденные им страшилища с офортов Гойи вдруг ожили, все разом набросились на него.

По широким ступеням гостиницы вниз бежал уже не человек — комок ужаса катился по лестничным пролётам, вопли бились о стены, оглушали людей, оказавшихся на пути. На улице каменные громады домов окружили его со всех сторон, словно пытаясь заключить в клетку. Ярослав, рыча, вырвался из окружения, вылетел в приземистую арку. Ему чудилось, что страшилища с оскаленными мордами несутся за ним, вопя и завывая. Хотя кричал он сам, и никто за ним не гнался.

Вывернув в Театральный проезд, Емельянов, ни секунды не раздумывая, кинулся навстречу мчащемуся трамваю, вагоновожатая в панике заметалась по кабине. Ярослав, ещё ускорившись, выскочил на пути…

Трамвай с противным чавкающим звуком сильно ударил тело, оно развернулось, голова попала прямёхонько под колёса, отлетела, подскакивая, в сторону, подкатилась под ноги застывшей у турникета парочки. Женщина вскрикнула, ухватилась крепко за спутника. Тот, не глядя на неё, с каким-то странным воодушевлением рассматривал мёртвое лицо у поребрика с широко открытыми глазами, с закаменевшим, распяленным в крике ртом.