Город без надежды

Из горла вырывается истерический смех.

- Он в открытую предлагал отцу деньги! Сказал, что всё по закону.

Он резко оборачивается. Поверил, - понимаю я.

- И как отреагировал Ной?

- Сделал вид, что принял за шутку. Но я же говорила тебе, он всё крепче подсаживается. Его хорошо обработали. Не удивлюсь, если завтра продаст меня за пару кусков... И тогда всё точно будет "по закону". Ты редко выходишь из своей мастерской, Дэнни, - грустно улыбаюсь, идя ему навстречу. - Всё изменилось. Всё ужасно. За последние годы жизнь превратилась в плохой сон. Давно пора проснуться, но с каждым месяцем затягивает всё глубже. Куда бы ни пошла, постоянно вижу за собой кого-то из этих ужасных типов. Я боюсь, что он перейдёт от уговоров к действиям. Припугнёт отца, надавит на него... Отец уже и так должен, ему все кругом должны. Боюсь возвращаться домой. Он сказал мне, что ему надоедает быть со мной галантным... галантным! представляешь? - Хочу рассмеяться, но вместо этого лицо кривится в детской испуганной гримасе. Кусаю губы, чтобы не заплакать. - Дэнни... я же с детства тебя...

- Ты была забавной проказницей, - тихо, почти шёпотом отвечает он и зарывается лицом в мои каштановые во сне волосы. - Смешная худенькая нескладёха. Вечно лезла на всякую верхотуру, а я тебя оттуда доставал. Бегала за мной хвостиком, а я считал себя ужасно взрослым и посматривал на ровесниц... Ты была смешная. И в какую выросла красавицу.

Среди укрытых брезентом авто на пол набросаны одеяла и куртки. Ничего лучше нет, но мне и не нужно. Едва замечаю, где я, чувствуя только, с кем я.

И чем только думала, надевая это платье с бессчётным количеством мелких, обтянутых скользкой тканью в тон пуговок! Правда, любимое платье...

Он расстёгивает их все, одну за другой, пока я извиваюсь на полу, всё хуже видя над собой гаражный потолок с чередой неровно светящих ламп. Пуговки кажутся бесконечными, потому что каждый отвоёванный у платья участок кожи награждается почти невесомым поцелуем или прикосновением чертящих невидимые кружева кончиков пальцев.

Когда перед платья, наконец, распадается двумя ничем не скреплёнными половинками, уже не могу терпеть ожидание и неловким поспешным движением сама стаскиваю с себя бельё. Теперь, как в день появления на свет, на мне нет ничего.

Он раздевается, помогаю ему, точнее, больше мешаю, то и дело отвлекая поцелуями. Когда он остаётся обнажённым, со стоном откидываюсь назад.

Он проводит ладонью от моего подрагивающего колена, выше по внутренней стороне бедра, и на непривычной к касаниям коже отчётливо ощущается шероховатость его пальцев.