После запятой

Возвращаться определенно не хочется, хотя и страшит будущее. Но и там оно страшило не меньше, стоило о нем задуматься. А многих людей даже и больше, чем меня сейчас. Удивительно, столько людей боится будущего, и ни одного не пугает его прошлое. Парадоксально все-таки они устроены. Если уж бояться до умопомрачения, то именно своего прошлого, оно-то и чревато последствиями, не говоря о том, что у большинства оно действительно ужасно. Но лишь немногих оно только временами мучит, а остальные большую и худшую его часть благополучно забывают. Худшую из того, что они сами сотворили. Потому что с худшим из того, что над ними сотворили, никто за просто так не расстанется. Как же возможно! — любимая забава — с ней ложатся спать и с ней просыпаются, ее обсасывают со всех сторон и, уже обмусоленную до дыр, беззастенчиво предлагают каждому новому собеседнику, проявляя редкий альтруизм, чтобы он тоже лизнул кусочек от самого вкусного, хотя у него есть собственные затертые и облинялые воспоминания, несравненно более сладкие и липкие. Только они и есть, дорогие, единственно преданные, которые никогда не покинут, ни в какой радости, потому что они еще и бдительны и не дадут никакой радости занять свое предводительское место. Их достает из-под подушки ночной человек и крепко прижимает к груди, чтобы было не так одиноко жить. Их и еще Страх Перед Будущим. Только в редкие минуты они отступают — когда человек охвачен любовью. Тогда они делаются сговорчивыми, зная наперед, что скоро любовь уйдет по капле, увлажняя почву, в которую человек с ее помощью посеял семена, из которых в скором времени вырастут новые сочные ростки, еще совсем свежие, которые пойдут в пищу тем же обиде и страху перед жизнью, наполняя их новыми соками. Эти ростки — почти единственное, что удается родить человеку от кратковременного союза с любовью. И он тут же отдает на поедание свои детища верным и неразлучным друзьям, дождавшимся своего часа, и хруст и лязг перемалываемой пищи и работающих челюстей срываются в ночное небо, переплетаясь с криками напуганных младенцев, и мягко поглощаются темнотой, которая потом возвращает их сторицей, чтобы дневной человек мог носить их во всех карманах и за пазухой, чтобы в укромные минуты беспрепятственно достать их и полюбоваться всласть.