После запятой

а. И увеличить успели в натуральную величину, то-то я решила, что это зеркало. И траурной ленточкой обмотали. А где же — ты? Опять давно о тебе не вспоминала. Раньше такого не случалось. Ты уже тоже уселся. И разговариваешь. Но еще не ешь. Интересно, я бы на твоих поминках смогла бы просто так сидеть за столом? Ой, лучше ничего не представлять, ведь представления имеют такую силу, они тут же осуществляются. И чем тоньше план, тем беспрепятственнее. А я ведь сейчас в тонком плане. Но лучше не думать о смысле слов, а то опять он начнет теряться. Раньше, когда обижали, я ведь тоже всегда представляла, как я лежу в гробу, вся такая хорошенькая и безвозвратно ушедшая, а вокруг все сокрушаются — вот именно, все, а не только главный обидчик на этот час — о своей слепоте и недогадливости. А уж вдоволь насладившись зрелищем, я поднималась с одра, открывала глаза, как Спящая Красавица, и всех прощала и сама рыдала под гнетом своей доброты. Что-то я который раз ее уже вспоминаю, хотя моей любимой героиней всегда оставалась Русалочка. Может, просто по ассоциации сейчас. Да, я совсем забыла — я же собиралась явиться им! Надо только не распыляться и сосредоточиться на одном желании, самой стать порывом. И тогда я прорвусь, я уверена. Сейчас сделаю еще одно усилие. Надо только не разбрасываться. У меня такое чувство, что мне удастся. Вот будет им сюрприз! Ну это уж точно! Боюсь, что никто не оценит юмора, даже мама. Слишком уж далеко они зашли. Возвращаться уже не захотят. Или не смогут. Мое возвращение будет слишком резким. Они сочтут себя оскорбленными в лучших своих чувствах. Никто из них не простит мне этого поступка. Даром что сейчас все искренне убиваются. И оскорбляться будут искренне. До конца жизни мне этого не забудут. Так уж лучше оставить все как есть. Раньше надо было думать, когда я там лежала. Ожить в морге — это еще куда ни шло. Тогда они еще не так далеко зашли в своем горе и еще способны были вернуться, пусть многие и не к радости, а хотя бы к пониманию. Сейчас мне этого никто не простит. Все сочтут себя глубоко оскорбленными в своих чувствах. И до конца моих дней в упор меня не будут видеть. Лучше уж все оставить как есть. Все изменения будут только к худшему. Кошмар, только представить, что они ко мне будут испытывать, если я появлюсь. Это уж точно будет хуже, чем умереть. Наверное, поэтому никто и не сделал этой попытки, хотя лазейка есть, я ее ясно вижу. Но так же ясно вижу, какой ад меня ждет впереди, если я через нее пройду. Самым нежным чувством, которое я буду вызывать потом, станет отвращение. Христос и тот не решился задержаться хоть ненадолго после воскресения, а сразу воспарил. Уж Он-то лучше всех знал, что, если явится в теле после смерти, за ним никто не пойдет, даже через несколько поколений. Никто здесь не настолько безумен, чтобы согласиться с тем, что он видит живьем мертвеца. Тут это несовместимо. А если настолько, то его безумие быстро вытягивает его отсюда туда, где это возможно. Безумные здесь не задерживаются, им не за что зацепиться, очень тут все гладко. А случай с Лазарем не в счет, потому что он не сам прошел через лазейку, а его вытащили. И все его ждали. То есть его возвращение было подготовлено. Весь секрет чуда в том, чтобы его ждали. Все нежданные чудеса проходят незамеченными. Так что не факт, что, если я сейчас явлюсь, меня хоть кто-нибудь потрудится увидеть. В общем, это не выход. Да еще и тело закопали уже. Ну это, допустим, с трудом, но поправимо. Можно снова оказаться в теле и просто пойти в другое место, где никто не знает, что я умерла, и поэтому все смогут меня беспрепятственно видеть. Но стоит ли? Ты уже забыла, как проблематично там существовать? Никто просто так тебя не воспринимает. Надо каждому новому знакомому подробно объяснять, кто ты, когда и где родилась, чем до сих пор занималась, в качестве алиби привести других знакомых им людей, которые могут подтвердить твои слова, да еще и кое-что добавить за глаза, тогда только тебя примут. Не говоря уже о паспортах, пересечении законных границ и прочем. Тебе все это надо? Можно ведь еще уйти отшельником в пустыню. И думать каждый день, чем бы пропитаться и где найти воду, да еще от всех этих антисанитарных условий ты быстренько что-нибудь схватишь, какую-нибудь заразу — забыла, каково это, когда тело болеет? Но я и не говорю, что мне все это очень уж нравится. Мне давно все порядком поднадоело, а то я вернулась бы в тело при первой же возможности, но Бог меня хранил. Это я уж так, для них, чтобы утешить, больно на них смотреть. Но если им не надо, мне тем более не надо. К тому же я всегда была против жертв. Очень лицемерное слово. Уж если ты что-нибудь сделал, то потому, что осознал необходимость этого, или хотел кому-то помочь, или чего-то для себя добиться. О жертве всегда начинают кричать, когда были какие-то дополнительные мотивы, кроме необходимости поступка, и они не оправдались. А говорят ведь, что Он принес себя в жертву, когда Его распяли, чтобы доказать людям. Ха-ха, небось был рад-радехонек, что наконец отделался. Тогда жертвой была его жизнь здесь. Тоже нет, Он был наполнен радостью от значимости и нужности своей миссии. Тогда жертву принес Тот, что Его сюда послал. Ну уж у Него-то тем более не могло быть никаких побочных мотивов, если Он есть на самом деле. Да что я тут вообще рассуждаю? Может, взять и тоже вознестись и покончить с этой канителью? Да рановато. Ему было куда возноситься, себя я праведником не назову никак, еще, может, куда-нибудь не туда попаду? Буду держаться пока их, с ними все ясно, а там видно будет. Тем более что они заметно оживились, уже не пульсируют между ними гнетущие потоки, переламывающие кости и сбивающие с ног, они излучают очень даже легкие, порхающие вибрации, на них можно резвиться, как жеребенку в поле. Я вначале даже подумала — что это за музыка раздается, но потом поняла, что это звуки их речи. Если не знать, то кажется, что слушаешь оркестр. Симфонический. А и правда, если прислушаться, они исполняют некую мелодию, вполне завершенную. Жаль, что я раньше не разбиралась в музыке, сейчас можно было бы определить, кто композитор. Бах? Но, в общем, я не знаток, не берусь судить. Но мелодия красивая, для фортепьяно с оркестром. А может, они импровизируют? Возможно ли это с оркестром? Вряд ли. Они явно исполняют готовое произведение. Не совсем идеально — некоторые фальшивят — говорят не своим голосом. Но у многих открылись заслоны, они говорят ближе к своему голосу, чем обычно. О, есть даже ударные инструменты. И несколько скрипок, от сладких через истеричные к пронзительным. И заунывный контрабас. И флейта включилась! — ну, я знаю, кто это. И виолончель — я же была виолончелью. Но это она — все говорили, что у нас голоса похожи. Вот она, кстати, с ним разговаривает. Никогда не слышала нас в дуэте — когда сам говоришь, ведь не слышишь. А мой ли это голос? Мне трудно судить, приходится верить окружающим на слово. Но вроде тембр действительно похож. И интонация. Ну что ж, перепевы получаются довольно гармоничные, правда, когда они не фальшивят, потому что они чаще остальных срываются со своего голоса на чужой. На такой, что соответствует ситуации, по их мнению. А может, чтобы произвести впечатление. Они нравятся друг другу. Или не нравятся? Впрочем, по модулю это одно и то же. Но надо же, его голос продолжает на меня действовать, совсем как раньше. Я раньше думала, что он действует на мое тело. Как будто я была музыкальным инструментом, застоявшимся без дела, и его голос, наконец, неожиданно касался меня и начинал играть на мне, извлекая ликующую мелодию, настолько точную, словно это был единственный в мире смычок, изготовленный исключительно для этой скрипки непревзойденным мастером, оказавшийся в руках уникального исполнителя. Мелодия лилась и лилась из меня, пока он говорил, — то взлетая вверх, то плавно кружась, опускалась, и я не знаю, как это получалось. Я забывала об этом свойстве его голоса; стоило нам расстаться, даже ненадолго, как начисто забывала, и чем дольше была разлука, тем вероятнее я при встрече, при первых звуках вспоминала опять, вспоминала и радовалась этому, чтобы через десять минут снова забыть — не потому, что это прекращалось, а потому, что начинала думать о другом. Сейчас опять вспомнила, хотя расставание было недолгим, — сколько уже мы не виделись? А сейчас эти ощущения сильнее, потому что у меня нет тела. Значит, его голос действовал не на мое тело, как мне казалось? А на что же тогда? Раньше мне казалось, что мое тело вибрирует под звуками его голоса. Но сейчас я тоже сотрясаюсь, да еще как, стоит ему проронить звук, совсем не затяжной, а просто даже кашлянуть. Значит, голос действовал просто на меня. Он играет мной. Теперь я знаю, какие бывают ощущения у листа, сорванного с дерева и уносимого ветром. Только когда порывы ветра внезапно утихают, начинаешь понимать, что до этого тебя кружило в вихре. А потом опять ощущение полета, полета без конца, и вдруг срываешься в пропасть, и бесконечный кошмар падения и когда уже мечтаешь поскорее разбиться, чтобы все прекратилось, тебя снова подхватывает и уносит вверх, чтобы закружить в бесшабашной круговерти. Ух, я боюсь, что его речь далеко меня заведет. Вот если бы снова научиться различать слова, они послужили бы мне опорой, я ухватилась бы за их смысл. Но я не могу сейчас разглядеть их смысла, я вижу только слова, они стоят за звуками, нет, они тоже двига