Гражданская рапсодия. Сломанные души

— Дайте им время.

— Нет, Серёжа, мне кажется, вы идеализируете современные события. Вы думаете, что мы бьёмся за независимость, а на самом деле мы воюем сами с собой. У нас начинается Гражданская война, здесь Минины не помогут.

Кашин поджал губы. Он не был согласен с Толкачёвым, но из уважения к старшему промолчал, оставляя несогласие внутри себя.

Толкачёв перевернулся на бок.

— Серёжа, а вы не думали поступать в университет?

— Если только по окончании войны.

— Кем бы вы хотели стать?

— Учителем. Конечно, учителем. Кем ещё?

— Вы закончили школу прапорщиков и можете поступить в военное училище.

— Я военный лишь по необходимости. Война завершится, и я вернусь к мирной жизни.

От печки донёсся недоверчивый возглас:

— Не может быть!

Ему тут же парировал Некрашевич.

— Не может быть — это у коня во время брачных игрищ, а здесь всё так и было! Господа, клянусь! Если бы вы видели глаза поручика Мейендорфа…

Последние слова заглушил истерический гогот смеха. С верхнего яруса нар раздался сонный голос:

— Право же, дайте спать!

— Какое спать, Аверин. А ночь на что? — и теплушка продолжила сотрясаться от смеха.

Проехали станцию. Свет привокзального фонаря мелькнул в окошке и пропал, снова потекла сплошная темнота. Гомон у печки стих, достали хлеб, сало, поставили чайник. К нарам подошёл Некрашевич. Кашин начал подниматься, но штабс-капитан махнул равнодушно: без чинов, прапорщик, сидите.

— Ужинать надумали, — со вздохом сказал он. — Слышите, Толкачёв? Как прибудем на место, возьмите пару человек, осмотритесь. В город не суйтесь, так, походите возле вокзала по пригорочкам. Вряд ли там что-то есть особенного, но чем чёрт не шутит. Понимаете меня?

— Понимаю.

Некрашевич достал из портсигара папиросу, повертел в пальцах.

— Я на вас рассчитываю. Вы не подведёте, я знаю, но всё равно… Действовать придётся быстро и грубо. Нужно будет стрелять — стреляйте. Вам уже доводилось участвовать в подобных экспедициях?

— Нет.

— Здесь наглость главное. Взять их нахрапом. Силу показать. Они от такого ломаются. В ноябре разоружали строевой батальон в Батайске, подтащили два пулемёта. Они как их увидели, так и разбежались. А здесь всего-то запасной, новобранцы. Справимся.

В голосе Некрашевича не было того блеска, который звучал в Нахичевани и потом в Кизитеринке, когда отбивали атаки большевиков, и Толкачёву показалось, что Некрашевич сам не вполне уверен в успешности предприятия. Вагон потряхивало, папироса в его пальцах дрожала. Несколько минут назад он матерился и хохотал во всё горло, а сейчас как будто оправдывался в чём-то.

— Непременно справимся, господин штабс-капитан! — твёрдо сказал Кашин.

Некрашевич спрятал папиросу назад в портсигар.

— Вы не курите, Толкачёв? Нет? Я вот тоже всё подумываю бросить. Паршивый, скажу вам, табак стали делать. Где они его только растят?