Жёны Шанго

– Я не знаю, сеньор, пощадите… – прошептал разбитыми губами Фелипе, падая на колени, и Луис понял: проклятого мулата можно убить, но он не сознается.

– С-скотина… Встань! Приведи сюда Мечу!

Надсмотрщик исчез. Сидя на мокрых перилах веранды, Луис в каком-то спокойном отчаянии думал о том, что все старания его покойной матери и его самого пропали даром: чёрных не перекроить. Они подходили ко кресту, слушали проповеди, на них тратили Святые дары – и вот… По ночам на его фазенде творилось чудовищное колдовство! Языческие обряды! Не хватало только, чтобы это дошло до соседей… Даже этот сукин сын Фелипе – и тот… А Долорес? Неужто и она?.. Нет, только не Долорес!

Не время сейчас думать об этом, приказал он себе. Языческие бредни – всего лишь бредни, они выбиваются кнутом, не его негры первые, не его – последние. И даже убытки – не самое страшное. Гораздо хуже то, что он один на фазенде с десятком перепуганных надсмотрщиков и двумя сотнями свихнувшихся черномазых. Из-за этой проклятой воды он, Луис, не сможет даже послать Фелипе в капитанию и попросить солдат! Да даже если и смог бы… Когда посланный вернётся, от фазенды останутся одни уголья, а негры сбегут в лес! Луис глубоко вздохнул. Перевёл дыхание. Напомнил себе, что дом отца крепок, а замки – надёжны. Что сжечь его под таким ливнем будет почти невозможно. Что внутри полно оружия, пороха и пуль, и он сможет отстреливаться из дома до конца. Что, чёрт возьми, Гимараэши никогда не были трусами – иначе не приплыли бы сюда через океан на скорлупках каравелл, вооружённые мушкетами, призрачной надеждой на удачу и собственной жадностью! И что, как бы ни повернулись теперь события, живым он, дон Луис Гимараэш да Силва, не сдастся кучке чёрных обезьян! И гори в преисподней эта их Ошун!

Со стороны крыльца послышался мерный грохот: это Фелипе волочил за собой по ступенькам связанную Мечу. Когда он швырнул её на пол перед хозяином, Меча не удержалась на ногах и повалилась на колени. Луис шагнул к ней. С неожиданной для самого себя болью вгляделся в обезображенное побоями, вспухшее лицо с заплывшим глазом и кровавой ссадиной в углу рта. Изорванное платье тоже было в засохших потёках крови. Чёрный мутный глаз смотрел на Луиса почти безразлично.

– Меча, ты умрёшь, – хрипло сказал он, когда Фелипе почтительно отошёл к крыльцу. – Но скажи мне… Скажи, чтобы облегчить перед смертью душу… Это и впрямь твоё колдовство?

Если бы она разрыдалась, испугалась, принялась умолять, поклялась, что ни в чём не повинна, – Луис не ответил бы за себя. Но Меча лишь усмехнулась краем изуродованных губ. И снова с кошмарной ясностью Луис увидел то, что поднялось перед его глазами недавней ночью: столбы огней по углам утоптанной площадки, грохот барабанов, вой полусотни глоток и та дьявольская, нестерпимо прекрасная, нечеловеческая тварь, которой обернулась Меча… его Меча!