Наполеон

Ницше восторгался высказыванием Наполеона, в котором тот утверждал: «Я уничтожил бездну, положил конец хаосу, облагородил народы». Та страница истории Франции, которая началась с государственного переворота 18 брюмера, завершилась декларацией, объявленной 15 декабря 1799 года: «Граждане, Революция закреплена на принципах, на которых она была начата. Революция закончилась». Франция знати обрела наконец некоторую стабильность ценой установления военного режима. Однако 18 брюмера было инициировано и подготовлено Сиейесом как гражданский переворот, в котором «доверие происходит от низов, а власть — от верхов». Но Сиейес сделал промах, доверившись своему сообщнику Бонапарту, к которому он поспешно отнесся как к лицу второстепенному. Со времени этого соперничества и до конца своих дней Наполеон сохранил глубокое презрение ко всем адвокатам, которые символизировали для него коррумпированный режим эпохи Директории: «Обычно самые жестокие события меньше изнашивают сердце, чем абстрактные факты: военные намного лучше адвокатов». Как знать, не задавался ли Баррас, один из директоров, еще в 1797 году (когда молодой и амбициозный Бонапарт вел свою первую, итальянскую, кампанию), вопросом, кто спасет страну от этого «спасителя»? Тогда же Наполеон, осознавая, что победа над Италией упрочила его позиции, заявил французскому послу в Тоскане: «Вы полагаете, что я с триумфом покорил Италию для того, чтобы прославить адвокатов Директории, всех этих Карно и Баррасов? […] Посмотрите на армию: успехи, которых мы добились, наши победы уже проявили подлинный характер французского солдата. Я для них все. Пусть Директория попробует отозвать меня от командования, тогда она увидит, кто истинный хозяин положения. Нации нужен правитель, создавший себе имя славными делами, а не теориями управления, разговорами, идеологическими спорами, в которых французы мало что понимают. […] Я хотел бы покинуть Италию только для того, чтобы во Франции играть роль почти такую же, что и здесь, но момент еще не настал; груша еще не созрела. […] Я очень хочу в один прекрасный день нанести удар по партии республиканцев, но его плодами я хочу воспользоваться сам, а не отдавать их старой династии».

Там, где Бурбоны потерпели неудачу — в создании республиканской монархии, — Наполеон преуспел настолько, что Гете назвал этот процесс «коронованной революцией». Шатобриан говорил о том, что Наполеон «поставил народ на одну доску с собой. Народный король, он унижал королей по крови и родовую знать, держа их в своей прихожей. Он ввел равенство, не понижая одних до уровня других, а, наоборот, возвышая вторых до достоинства первых. Он обеспечил свободу религии. Он утвердил и защитил завоевания Революции». В самом деле, после переворота 18 брюмера Наполеон искал способа достичь национального примирения, встав выше междоусобиц, раздиравших общество: «Монарх, который примыкает к какой-либо из группировок, рискует наклонить лодку и вызвать кораблекрушение». Он не колеблясь показывает себя прагматиком и оппортунистом, лавирующим между Республикой и старым режимом: «Я чувствую себя солидарным со всеми, от Кловиса[73]до комитета общественного спасения». Даже князь Конде, родственник герцога Энгиенского, охарактеризовал его так: «На треть философ, на треть якобинец и на треть аристократ». Став олицетворением революционных целей буржуазии, сам Наполеон желал «не меньше чем народной революции». Равнодушный к идеологической экзальтации, он определил линию своего поведения во время Директории следующим образом: «Я — не красный каблучок [аристократ], не красный колпак [санкюлот], я за всю нацию».