Тоска по дому [litres]

Сын достает из похудевшей пачки газет один экземпляр, отступает на два шага, оценивает расстояние. Затем бросает газету. Слишком сильно.

Хрясь! Моше Закиян просыпается от удара тупым предметом в лоб. Открывает один глаз. Открывает оба. Мгновение пребывает в недоумении. За пределами своего дома, накрытый пуховым одеялом, лежа на матрасе. Вдруг он замечает газету, черное на белом. Он ощупывает свой лоб в месте удара. С места, где он лежит, вполне можно прочитать заголовки: что-то о предосторожности. Очень холодно, и он плотнее закутывается в одеяло. Медленно, медленно рассеиваются утренние тучи над его мыслями, и восходит солнце памяти. Ему очень не хочется просыпаться. У них действительно было несколько дней затишья. Он починил протекающий кран над раковиной. Сима испекла пирог. Он читал детям книжки. Она с тоской смотрела на него из гостиной. Казалось, что оба они решили оставить эту тему, пока не утихнет буря. Но вчера, как выясняется, она отправилась с Ноа, студенткой, в детский сад на улице Пророка Илии. И вернулась оттуда, о-хо-хо, в боевом настроении. Он сидел в гостиной, обняв подушку. Молча принял первый залп упреков и насмешек. И второй залп. С каждой секундой он все больше нервничал. Наконец он ответил ей, все еще стараясь не обидеть. Но она, вместо того чтобы вникнуть в его доводы, набросилась на него за то, что он не так произнес одно слово.

– Не «красивше», а «красивее», – сказала она с насмешливой улыбкой, – пора бы тебе знать.

А он еще крепче сжал пустой стакан из-под сока и процедил:

– Говори по делу и не морочь мне голову.

Но ее было не остановить. Она повернулась к нему – на ее розовом фартуке красовались два масляных пятна. Она подошла ближе, обдав его брызгами воды:

– Ты не понимаешь, Моше, в том-то и дело. Если ты хочешь, чтобы и он так говорил, действительно поменяй ему садик.

Если бы только, думал он, пересчитывая, что и где у него болит, если бы он тогда притормозил, спал бы ночью в теплой постели. Если бы он вовремя вернул разговор в нормальное русло, можно было бы прийти к соглашению. Но нет. Он погнал свой автобус, пышущий злостью и гневом, на красный свет. Как «так»? Что значит «так говорил»? Он не понимал: «Что плохого в том, как я говорю?»

– Поговори со мной, – обращаюсь я к Ноа, – я хочу тебя послушать.

Но она отодвигается к краю кровати и съеживается. Поджимает под себя длинные ноги; черные волосы падают на лицо и закрывают шею. Уместный в Пурим яркий свитер, который она надела сегодня в Бецалель, внезапно смотрится нелепо. Из-под юбки выглядывают бедра – белые, аппетитные, – но сейчас не до них. По-видимому, работы, которые она сегодня сдала, были приняты плохо. Я приближаюсь к ней и заключаю в объятия. Вернее, я обнимаю воздух вокруг нее. Она дрожит между моими простертыми руками. Кажется, плачет. Как в песне Боба Дилана: «Она шествует как женщина. Целует как женщина. Но если сломается, то сломается, как девочка». Я прижимаю ее к себе и шепчу на ухо: