Следы ведут в пески Аравии (второе издание)

На следующее утро три до отказа нагруженных верблюда доставили им от имама пять баранов, много риса, овощей, дрова и даже свечи. Усвоив, что из дома им выходить запрещено, путешественники пригласили к себе местного жителя — молодого еврея, с которым познакомились на судне, когда плыли в Лохейю. Он попал как бы под покровительство европейцев и всячески старался услужить им. Вот и теперь он не только охотно откликнулся на их приглашение, по и привел с собой друга-астролога, потому что помнил, что чужестранцы хотели узнать еврейские названия небесных светил. Но тут неожиданно объявился вчерашний гонец и разъяснил, что до аудиенции у. имама им вообще нельзя ни с кем видеться и что это правило распространяется как на иностранных послов, так и на арабских послов в иных державах. Нибур тут же вспомнил, что в Копенгаген незадолго до их отъезда прибыл посол паши из Триполи и что он действительно ни с кем не встречался, пока не был принят государственным министром Дании.

Через два дня, как и было обещано, чужестранцев пригласили к имаму Аббасу аль-Махди. Когда участники экспедиции прибыли во дворец Бустан-аль-Мутаввакиль, придворные им рассказали, в чем будет заключаться церемония приема, и Нибур стал судорожно заучивать слова приветствия имаму и варианты ответов на его возможные вопросы. В этот момент он особенно остро почувствовал отсутствие Форскола, легко применявшегося к любой ситуации. Теперь ему приходилось все переговоры брать на себя, что давалось ему с великим трудом, ибо он никогда красноречием не отличался.

Нибур понимал, что едва ли встреча с имамом будет происходить наедине, но никак не ожидал увидеть такое скопление людей. Дворец был набит телохранителями, слугами, рабами, евнухами. Чиновник, сопровождавший их, буквально кнутом пробивал дорогу. И вот они в огромном сводчатом зале с фонтаном посредине. В глубине зала, на возвышении, к которому вело несколько ступенек. стоял троп. На троне, сложив по-турецки ноги, сидел имам, одетый в светло-зеленую накидку с широкими и длинными рукавами. На груди у него красовался большой золотой бант, на голове — белоснежная чалма. На вид имаму было лет сорок пять, кожа у него была темная. По обе стороны тропа лежали подушки. Справа располагались сыновья имама, слева — братья. Нибур знал, что всего у имама около двенадцати братьев и что некоторые из них похожи на африканцев.

На одну ступеньку ниже трона стоял везир Факих Ахмед. «Факих» означало не имя, а титул — «мудрец». Еще ниже выстроились советники, военные чины и шейхи. Европейцев подвели к трону. Нибур твердо помнил, что он должен поцеловать имаму правую руку, как с тыльной стороны, так и ладонь, и одежду на его коленях. Он поклонился. Наступила мертвая тишина. Но едва он прикоснулся к руке имама, как глашатай, стоявший где-то сзади, прокричал согласно ритуалу слова здравицы в честь имама: «Аллах милостивый, милосердный, сохрани великого имама на благо всех верующих и верных!» Такими же криками ему вторили все присутствующие. Нибур чуть не упал от неожиданности, но с целованием руки и одежды кое-как справился. «Вот так и в Германии студенты торжественно приветствуют какую-нибудь важную персону, только они кричат: „Hoch! Hoch!“», — пришло ему в голову.