На краю одиночества [litres]

– Стало быть, любезный Глеб… простите, как вас по батюшке?

Гость поморщился и сказал:

– Без батюшки.

Надо же, выходит, права была супружница, когда рассказывала… нет, бабы-то слухи собирают, что сороки блестяшки, да только выходит, что и в том есть своя польза. Впрочем, к годам немалым Михайло Евстратьевич убедился, что польза имеется у всего.

В том числе и у слухов.

Он окинул взглядом суховатое и простоватое, чего греха таить, лицо гостя, на котором застыло выражение преравнодушное, будто бы весь этот разговор был по меньшей мере Белову неинтересен, и продолжил:

– Решили все ж обосноваться в наших краях…

– А вас это беспокоит?

Глеб приподнял бровь, выказывая удивление, которого, впрочем, не испытывал. Скорее уж удивляло, что эта беседа состоялась лишь сейчас.

Приглашение доставил мальчишка в кривовато сидящем камзольчике, донельзя гордый и этим камзолом, и своей принадлежностью к хозяйскому дому. Впрочем, ни то ни другое не позволило ему пересечь ограду, он и выхаживал перед воротами, дожидаясь, когда на персону его обратят внимание.

Обратили сразу.

Сперва Илья вскарабкался на ветку старой сливы, за ним полез было Арвис, но после передумал. Прочим тоже деревьев хватило, и Глеб молча отметил, что придется их спилить.

Приглашали даже не в дом, в ресторацию.

И так приглашали, что Глеб едва успел, и сие тоже было нарушением правил этикета, а заодно уж попыткою показать Глебу, где его истинное место.

Будь он моложе, оскорбился бы.

– Конечно. – Михайло Евстратьевич подвинул к себе блюдо с дичиной, подцепил на вилку алую бусину клюквы и, зажмурившись, отправил в рот. – Меня волнует все, что так или иначе касается благополучия города. А ваша затея, безусловно, крайне полезна для короны, однако же… вы поймите, что в империи преогромное количество городов, где будут рады принять…

Не будут.

Глеб уже точно это осознал. Никак не будут. Куда бы ни отправились они, все одно найдутся недовольные.

– Нет, – сказал он, прерывая словесный поток.

Следовало признать, что оратором Таржицкий был весьма недурственным. И политиком неплохим.

И пожалуй, ничего-то не имел он против Глеба и его учеников, против самого училища, и в иных обстоятельствах, быть может, не стал бы чинить помех и даже помог бы…

В иных обстоятельствах.

Ныне же он разгладил салфетку и произнес тихо:

– В городе весьма неспокойно.

– Знаю.

– И неспокойствие это вызвано вашим присутствием. Поймите, мне не жаль места, однако люди… люди недовольны. А когда людское недовольство зреет, не всегда выходит его остановить. Мне бы не хотелось, чтобы… случилось несчастье.

Под первым подбородком Таржицкого наметилась складка второго, который, как Глеб подозревал, при нынешних привычках градоправителя не заставит себя долго ждать.

– Вы человек разумный. Вы понимаете, что при всем моем желании… сотрудничать… – вилка ткнулась в кусок кабанятины, – я ограничен в возможностях. Городок у нас тихий… был… полицейское управление мало, да и люди, которые в нем служат… право слово, я не уверен, что чувство долга в них столь уж сильно. Все же многие, буду с вами откровенен, живут здесь нуждами этого города, его бедами. И весьма, весьма близко к сердцу принимают случившееся.