Царь горы [СЛЭШ 18+!]

Гарри, почти не соображая, пошёл по обломкам туда, где складывали тела. Полицейские остановили его, чтобы допросить.

— Позже вас вызовут для официальной дачи показаний.

Гарри пожал плечами. Документы, которые он предъявил, были фальшивыми.

— Что вы делали на территории казино?

— Пришёл сыграть в рулетку.

Он не отводил глаз от чёрных мешков и потому добавил:

— Когда-то я тут работал. Официантом в ресторане.

— Вы не видели, что казино не работает?

— Подошёл и увидел.

— Разве вы не знали, что казино закрыто из-за официального расследования? Его директора уже какое-то время подозревают в связи с крупными мафиозными структурами.

Гарри вяло смотрел на полицейского.

— Я не знаком с директором казино и не читаю газет. А что здесь случилось?

— Похоже на взрыв газа. Раз вы здесь работали, сможете помочь? Большинство тел без документов.

Тела… Тела. Гарри согласно кивнул, как зомби. Он не чувствовал ни боли, ни страха. В ушах всё ещё звенело, и он не очень хорошо слышал галдёж и крики вокруг. Туда-сюда сновали парамедики в ярко-красных куртках, полицейские с золотыми бляхами, стёкла на земле блестели, синие мигалки сияли, и Гарри казалось, что это всё была какая-то нелепая дискотека. И чёрными штрихами в ряд были уложены уже около пятнадцати человек.

Кто-то взорвал всех… Весь совет… Гарри пошёл вдоль рядов. Грюма он узнал сразу, но не подал виду. Сёстры Патил, Чжоу Чанг… МакГонагалл… Слизнорт и Хагрид… А это кто-то из Уизли… Рыжие волосы… Но лицо обезображено так, что не узнать. Никого не осталось… Вся его прошлая жизнь умерла.

— А этот… Это живой… — пробормотал Гарри у сопровождавшего его полицейского.

— Вы его знаете?

И Гарри, глядя в глаза контуженному, державшемуся за разбитое лицо Локхарту, ответил:

— Нет.

Локхарт не отреагировал. Он тупо смотрел перед собой.

Гарри подошёл к концу ряда, и тут ему не удалось сохранить невозмутимость. Он побледнел и зашатался так, что пришлось звать врача.

— Их нашли вместе. Мать защищала своего ребёнка, — сочувственно сказал полицейский избитые слова, желая успокоить Гарри и избавиться от чувства неловкости. Сообщать такие новости он терпеть не мог, а юноша, похоже, знал эту семью. Вон как побелел…

Гарри сунули нашатырь и снова усадили в машине. Врач велел больше его не трогать. Гарри сидел, привалившись плечом к каталке, и будто спал. В его притупленном сознании застыла картина: присыпанные искрошившейся штукатуркой Ремус Люпин, Тонкс и между ними Колин Криви.

Все они были как поседевшие, словно жизнь состарила их за одно мгновение, лишила цвета их лица и волосы, сделала похожими одного на другого. Гарри молчал. И вокруг него скапливалась густая тишина. Он не слышал копошения людей вокруг, не слышал города, не слышал Земли. Всё, что он слышал, было молчание.

Колин… Колин… Время замерло перед ним. Гарри открыл глаза и взглянул туда. Теперь он повинен в смерти того, кто был младше него. Он своими руками решил судьбу Колина, привёл его туда, где он встретил смерть. Что же за чудовище он, который хотел спасти и всё равно убил? Он столько раз убивал, что мог бы уже получить правительственный орден и звание майора, если бы исполнял приказы Короны, ведь Родина — мать, Родина не убийца. Разве она не крёстный отец, которому стоит только приказать: «Убей! Я хочу земли, деньги, власть; я прощаю тебе убийство»? Мафия, армия или монархия — будь солдатом, служи верно, служи и убивай. Свои защитят тебя, враги осудят тебя. Учись быть «своим» и уничтожать врагов. Гарри начинал солдатом, был капитаном, служил и исполнял, оберегал маленькое королевство, хранил земной закон: мужчины идут вперёд. Мужчины воюют и завоёвывают, дерутся и побеждают, чтобы сменить своих капитанов и самим встать во главе нового войска и снова побеждать, и снова убивать. Убивать легко, потому что увидеть смерть трудно. Она живёт без лица, без звука, без дыхания. Она повсюду, она — наша. Но все мы совсем ещё дети. Для нас смерть не больше чем круги на воде. Мы тычем друг в друга своими металлическими игрушками, с победными криками и щелчками затворов, со свистом снарядов, с хохотом, полным превосходства, запевая гимны и военные марши, — какая музыка для жадного до звуков уха, которое не умеет слышать смерти! Больше жизни, ещё больше — в звонящих телефонах, в орущих бумбоксах и наушниках, в телевизорах, в рёве двигателей, в криках рожающих женщин и рождённых младенцев, в громких словах, в отчаянном желании быть услышанными — навались! — разве не задавим мы смерть? Тишина — симфония смерти, песня конца, в ней нет ни страданий, ни боли. Тишина — сама по себе величайшая драма, альфа и омега трагедии, пустая тень каждого звука. К ней бесполезно взывать: она не знает ни музыки, ни слов, ни красок. Всё ляжет в неё — в глухой чёрный саван молчания.