Изгой

Рабовладельцы и людоловы бросали в стойбищах драгоценное имущество, и с заводными лошадьми, забрав только жен и детей, уходили в степь самым быстрым аллюром, спасаясь от казачьих сабель. Запорожцам доставалось их богатство, да брошенные рабы, многие из которых радостно приветствовали единоверных освободителей.

Однако были кочевья, где хозяева начисто вырубали своих невольников – толи крымчаков терзала злоба от того, что их «живая собственность» станет свободной, или просто хотели запугать идущую на север огромную колонну освобожденных из плена христиан.

Война шла на полное взаимоуничтожение – пощады никто не просил, впрочем, ее и не давали. Юрий старался ожесточиться сердцем, взирать спокойно на чужую смерть он не мог, поначалу просто отворачивался в сторону, терзаясь душой.

Первым же вечером, не выдержав горестных причитаний, приставил турецкий пистоль к голове воющей молодой татарки, которой вспороли живот. Выстрелил сразу, набравшись решительности, избавив несчастную от дальнейших мучений.

Но этот жест милосердия не только не одобрили, осудили, а один из мужиков, освобожденный из плена кузнец с широченными плечами и изуродованным лицом, с недовольством бросил ему полные укоризны слова – «ох, и добрый ты человек, боярин!»

Спустя минуту Галицкий надрывно хохотал, нервы у него сдали – это была фраза из кинофильма советских времен, который он смотрел несколько раз. В нем ученый изобрел «машину времени» и попал во времена Ивана Васильевича, непонятно, правда, когда это было и кто этот царь…

– Совершенно убогий арсенал, как турки и татары таким воевали, ума не приложу?!

– Это османские фузеи, боярин, – отозвался Смалец – при людях он теперь только так именовал Галицкого. – Татарва огненным боем не владеет, больше луком – метко метают стрелы, поганцы!

– Да хоть китайские или арабские, Григорий, – отмахнулся от уточнения Галицкий. – Смотри – по способу воспламенения имеем колесцовые механизмы, для взведения которых нужен специальный ключ, и листовые пружины – тут кремнем бьют по огниву, высекая искры на пороховую полку. А вот тут совсем примитивные ружья, скорее пищали – вначале нужно укрепить зажженный фитиль, раздуть его хорошенько, ткнуть тлеющим концом в порох. И к чему такой геморрой?!

Галицкий нашел себе работу сразу, и по сердцу. Все три месяца он испытывал яростное желание приложить свои руки к чему то, в чем хоть немного разбирался. Но таких занятий в восемнадцатом веке для него не отыскалось. Нет, Юрий мог сделать многое, вот только одинаково плохо или совсем отвратно.