Самодержавие на переломе. 1894 год в истории династии [litres]

Естественно, когда в ошибках императора становились виноватыми другие лица, «крайним» все равно оказывался он сам. Можно привести любопытную реконструкцию подобного «переноса ответственности», предпринятую в дневнике Киреева. 12 ноября в Зимнем дворце состоялся большой прием депутаций. «Очень неудачный дебют царя с дворянством», – написал об этом событии на следующий день Киреев. Приехавшие на похороны Александра III дворяне «хотели видеть царя». Однако им было сказано, что никаких приемов не предполагается. Между тем, как считал Киреев, «дураку Дурново нужно было настоять на приеме дворян». Но министр внутренних дел «не только этого не сделал, но еще утверждал государя в ошибочном намерении не принимать дворян». Есть мнение, что Дурново поступил так из «опасений насчет того, что дворяне потребуют конституции». Поэтому министр внутренних дел «объявил собранным дворянам, что государь их благодарит». В ответ на роптание некоторых, «что они за сотни верст приехали, чтобы видеть государя», он отрезал, что «не имеет ничего более сказать». После таких слов один нижегородский предводитель дворянства вышел на Черевина, и тот «уговорил государя принять дворян». Тем временем «многие дворяне уже уехали», но, прознав про все-таки намеченный прием, «некоторые вернулись».

По прошествии некоторого времени после приема 12 ноября, уже в декабре, Киреев снова – вероятно, под воздействием множившихся слухов – занес в дневник новые подробности случившихся тогда протокольных проколов. Помимо дворян, император принимал «разные другие депутации». Размещая их в Николаевском зале Зимнего дворца, Дурново запутался и назвал представителей Новороссийского университета депутацией дворянства. В результате, со слов очевидца – министра народного просвещения И. Д. Делянова – «вышло комично». «Представление кончилось ничем, – подвел итог Киреев, – государь не сказал никакого приветствия, кое-кому сказал два-три слова, конечно, ошибся, Дурново не умел выручить. Впечатление, оказывается, вышло очень печальное, а ведь было очень легко выйти из затруднения, найти, что сказать, тем более что царь, говорят, изъясняется легко и совершенно свободно»[230].

Судя по тому, как проходило погружение Николая в его «новую должность», он не ощущал нехватки квалификации. Тяжело вздыхая по поводу навалившихся на него обязанностей, он не отлынивал от них. 23 января император писал брату – цесаревичу Георгию – в Абастуман: «Работы у меня по горло, но, благодаря Бога, я с нею справляюсь довольно легко. Приемы только – по средам и пятницам – доедают меня! Я помню, как дорогой Папа их не терпел – как я его понимаю теперь!» Император принимал министров ежедневно, кроме воскресных и праздничных дней. При этом нельзя сказать, что по приезде в Петербург из Ливадии в какие-то дни недели докладов было стабильно больше, чем в другие. Поэтому указание на приемы в среду и в пятницу как наиболее обременительные, вероятно, следует объяснять персональным составом лиц, которые имели в эти дни доклады у императора. С начала ноября 1894 г. по средам у императора, помимо прочих, обязательно бывал министр юстиции Н. В. Муравьёв, а по пятницам – Витте [231]. Безусловно, Николая II в первые месяцы царствования «доедали» не личности этих докладчиков, а непосредственно сами доклады. Они требовали от государя мобилизации его юридической и финансово-экономической грамотности. Император делился с братом и ностальгическими чувствами по утраченной теперь возможности быть погруженным в войсковую повседневную жизнь. «Да, тяжело переламывать себя, – писал Николай II цесаревичу, – когда прежде все мои помыслы только и тянули к военной службе, без различия родов оружия; одну ее я обожал, ей одной я был душою предан! Именно ее-то я лишился! Помимо всего прочего, это сознание, что я навсегда оторван от близкой жизни с войсками, прибавило немало горечи к моей тяжелой участи»[232].