Бумажный дворец [litres][The paper palace]

– Пап, почему мы перестали ездить к Бёркам?

– Потому что я хотел, чтобы мои девочки были со мной.

– Тогда почему ты все время оставлял нас у них?

– Из-за Джоанны, – отвечает он. Отрезает дольку груши и протягивает ее мне на лезвии ножа. – Осторожно. Лезвие острее, чем кажется.

У папы всегда виноват кто-нибудь другой.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, как получил этот шрам? – Он поднимает большой палец. Придвигается ко мне. Выдерживает драматическую паузу. Папа не рассказывает истории, он устраивает настоящий спектакль. Как какой-нибудь сказитель. Раздувается, как птица фрегат с ее красной грудью колесом. Ждет, когда слушатели приготовятся. Обычно, когда он повторяет историю, которую уже рассказывал, я притворяюсь, что не слышала ее. Не хочу задеть его чувства. Но сейчас мне хочется его уколоть. Чтобы он немножечко сдулся. «Да, ты рассказывал уже раз двадцать».

– Папа подарил мне этот нож, когда мне исполнилось десять. Сказал, что ножи для мужчин, а не для мальчиков, и что с ними нужно обращаться уважительно. Я порезал себе палец в первый же раз, как попытался им воспользоваться. Хотел открыть бутылку Колы этим же лезвием. Пришлось наложить двенадцать швов. Кровь хлестала по всему магазину. Папа отобрал нож на год. Сказал, что совершил большую ошибку. Что мальчишка, который не может отличить лезвие от открывашки, просто играет в мужчину. Это стало для меня важным уроком. – К станции позади него медленно приближается идущий на юг поезд. – Твой дедушка научил меня строгать. И всегда говорить честно. Помнишь ту маленькую деревянную черепашку, которую я для тебя сделал?

Я отрицательно качаю головой, хотя она стоит на полке у меня над кроватью, где и всегда стояла. Потом передаю папе сыр и беру из сумки сэндвич. Снимаю верхний кусок хлеба. На нем остались мокрые розовые пятна от томатного сока. Одну за другой я убираю семечки и бросаю их в траву. На реке сражается с течением маленькая яхта.

Мы останавливаемся на круговой гравиевой дороге у дома Бёрков ровно в два часа дня.

– Минута в минуту, – радуется папа, довольный собой.

На крыльце лежит шоколадный лабрадор, дремлющий в лучах солнца. Он медленно подходит к нам и трется о папину ногу, а потом замирает, как будто обессилил от этого простого движения.

– Привет, старушка, – говорит папа, поглаживая собаку. – Помнишь Кору? – спрашивает он меня.

– Щеночка?

– Она теперь уже глубокая старушка. По собачьему возрастоисчислению. – Он стучит в дверь. – Нэнси? – кричит он. – Дуайт? Кто-нибудь дома?

Но дом отвечает ему молчанием.

– Машина Нэнси на месте. Наверное, работает на огороде. – Папа открывает дверь, и мы заходим.

Все в точности так же, как я помню: блестящие бронзовые щипцы и совок для пепла у камина из белого кирпича, истертый персидский ковер, потрепанные каминные кресла, как в домах других белых англо-саксонских протестантов. На кофейном столике стоит ваза с садовыми пионами, альбомы рядом ней усыпаны опавшими лепестками.