Теперь всё можно рассказать. По приказу Коминтерна

Шаги за дверью всё приближались, а потом вдруг стихли.

Ну, сейчас они войдут.

Нина Ивановна приготовилась. Раздался громкий и уверенный стук в дверь.

– Входите! – деловым тоном воскликнула Нина Ивановна, не отрываясь от окна.

Дверь со скрипом отворилась. На пороге стояли Антонина Боженко и Юлия Аввакумова.

– Здравствуйте, девочки! – как-то буднично и вроде бы немного удивлённо сказала учительница немецкого. –заходите!

Когда гостьи уселись за длинный стол, использовавшийся для педсоветов, сплетен и пития кофея с чаем, – она вновь заговорила.

– Итак, – медленно начала старуха, – я хочу узнать, как прошёл вчерашний совет, какие приняты решения и что вы планируете предпринимать в самое ближайшее время. Она замолчала.

– Во-первых, – начала Юлька, – мы весьма недовольны нашим директором, Бронштейном, и сделаем всё возможное для того…

– Я всё поняла, – перебила её Нина Ивановна, чуть поднимая простёртую ладонь кверху, будто в урезанном римском салюте.

Она задумалась. Эта старая немка Тоню Боженко и Юльку Аввакумову глубоко презирала. Они знали об этом. Презирала она и директора Бронштейна. Он об этом не знал.

Вообще, Нина Ивановна в равной степени презирала всех представителей низших рас: евреев и цыган, армян и чеченцев, русских и поляков. За годы жизни в России она научилась это скрывать, но иногда выдержка ей изменяла, и тогда из её рта изливались самые отборные расистские речи. И хотя она всегда успевала вовремя надеть маску елейно-паточной толерастии, – все в школе знали её подлинное лицо.

Собственно, обманывать она могла лишь тёток из очередного американского фонда и тупоумных проверяющих. Никто из наших на её лицемерные штучки давно уже не вёлся.

Не велась и Тоня.

Старую бабку с повадками штурманенфюрера она презирала стол же глубоко, как и та презирала её, Тоню, девочку родом из Галиции, в венах которой текла горячая гуцульская кровь.

Словом, Боженко испытывала к старухе не только отвращение, но и страх, пусть и не жуткий, но всё же существенный. Она прекрасно понимала, что старой карге ничего не стоит обвинить её в «девиантном поведении» и отправить если не в тюрьму, то уж в какое-нибудь схожее с ней место.

Конечно, случись такое, – Тоня всё на допросах расскажет и про отъём сиротских квартир, и про помощь в улучшении полицейской статистики за счёт невиновных, и про многое-многое другое, да только вот её это уже не спасёт.

Нина Ивановна, в свою очередь, именно так и хотела поступить: деятельность Боженко была ей поперёк горла, ибо ослабляла авторитет социального педагога и к тому же могла привлечь к школе лишнее внимание.

При этом, однако, дочь профессора не выжила ещё из ума, прекрасно понимая, какие разоблачения может сделать маленькая украинская девочка. Поэтому, собственно, все вопросы между собой они старались решать мирно. И хотя на обоих вечно были надеты резиновые маски добродушия, – они ненавидели друг друга и взаимно боялись.

Даже в эту холодную ночь Тоня побоялась прийти одна. Ноги её слегка тряслись от страха, а под полой длинной куртки был спрятан нож. С превеликой осторожностью поднималась она по лестнице и шла через узкий тёмный коридор третьего этажа, опасаясь внезапного появления сыщиков.

Диалог продолжался.

– Мы постановили, – продолжила Тоня, – что дача должна быть достроена к Новому Году. Следовательно, нам надо будет регулярно отыскивать из школы энное количество детей для работы.

Антонина говорила уверенно. Руки её лежали на столе подушечками вниз, пальцы были широко раздвинуты.

– Ясно, – спокойно произнесла Нина Ивановна, глядя то в окно, то в чай, но никак не на девочек. – А кто будет невестой Сатаны? – произнесла немка, выждав небольшую паузу.

– Круглова будет, – спокойно ответила Юлька.

– Ну, – возмутилась и заёрзала Нина Ивановна, – для вас она всё-таки Снежана Владимировна.

– Суть от этого не меняется, – отрезала Тоня. –Возражения по сути у вас имеются?

– Имеются, – со вздохом ответила немка. Она поднялась и встала у самого окна лицом к ночи. Её жёлтое, на вид совершенно восковое лицо с глубокими угловатыми морщинами отражалось в оконном стекле.

– Что касается этого вашего «Журнала патриотического школьника», – пишите там что в голову взбредёт. Этого жида мне ни на грош не жалко. Чёрные мессы, что бы вы там не вытворяли, – это ваше личное сугубо. Кто бы там с кем ни совокуплялся. У нас в конце концов, свобода совести, – тут она замолкла, а затем, с хитрой и злобной улыбкой поворачиваясь к девочкам, добавила. – В плане «Ост» ведь тоже было сказано: чем больше сект, – тем лучше. Не так ли?