Здесь начинается Африка

Современность внесла заметные изменения в этот декоративный пейзаж. Сейчас около берега в глаза прежде всего бросаются огромные нефтеналивные баки, ведь Беджайя — конечный пункт нефтепровода, тянущегося от Хасси-Месауда, основной порт по вывозу алжирской нефти за границу.

Центральная площадь города Сиди-Суффи окружена аркадой и выстлана мраморными плитами. Здесь же, на площади, нарядное кафе услужливо разбросало столы и разноцветные стулья. Кинотеатр. Кстати, в него имело смысл пойти — шел американский фильм «Парад смеха» — не ковбойский боевик, не современная комедия, а честный набор классических трюков американского кинематографа далеких прошлых лет: погони, побои, оплеухи, обманы, розыгрыши и т. д. В наш век высокой и изысканной кинематографической техники они производят впечатление смешное, наивное и вместе с тем трогательное и приятное. Примерно такие же чувства мы испытывали и тогда, когда уважаемый и любимый всеми телезрителями Советского Союза Алексей Яковлевич Каплер знакомил нас в «Кинопанораме» со старыми лентами Чарли Чаплина, Гарольда Ллойда, Гарри Пиля или Андре Дида.

Остановилась я неподалеку от центра — в отеле «Монвё», небольшом, уютном, изящно оборудованном. Особую современность внешнему облику отеля придавала своеобразная отделка стен керамикой и разноцветным кафелем. Битый кафель самых причудливых форм в деревянных рамах украшает здесь и стены комнат. Из окон в обе стороны хорошо просматриваются улицы города. Но главная достопримечательность отеля — его хозяин, вернее, сын хозяина, которому на это время были переданы бразды правления. Ему — восемь лет! Он ловко распределяет номера, выдает ключи, предлагает проспекты. Ресторана в отеле нет, но молодой хозяин услужлив: «Хотите, я вам сейчас закажу обед недалеко отсюда. Я знаю, где отлично кормят». В номере оказалось не убрано после предыдущих посетителей, постели смяты и в беспорядке. Этот странный деловитый ребенок сам приходит проверить, как вы устроились, и в ужасе хватается за голову: «Не говорите ничего, мадам! Я все вижу, я все понимаю». И с удивительной быстротой начинает менять простыни.

Гуляя по Беджайе, захожу в магазин. Один из покупателей прислушивается к моему разговору с продавцом, спрашивает, из какого я района, — Алжир очень привычно делить на районы. Узнав, что я из Москвы, активно вступает в беседу. Этому человеку лет пятьдесят, движения у него резкие, быстрый взгляд внимателен и пытлив. Он воевал против немцев, потом жил в Австрии, работал на заводе. Как только началась борьба алжирского парода за независимость, вернулся на родину и присоединился к партизанам в горах. Вспоминает своих товарищей — Мурада, спасшего из окружения боеприпасы и затем нелепо умершего от заражения крови, Лахдара, которого оасовцы пытали водой и электричеством, а он так и не сказал ни слова, Юсефа, вдохновлявшего партизан своими песнями и погибшего в бою… «Да, дорого стоила Алжиру его свобода. Зато теперь хозяева здесь мы сами. Нам было суждено выжить, но мы ни на минуту не забываем тех, погибших». Его интересует, как выглядит сейчас Сталинград. С именем Сталинграда он и его товарищи еще в годы войны связывали надежду на мир в Европе, мечты о свободе Африки. Ну что ж, надежды эти оправдались, сбылись и мечты. Он знакомит меня со всеми входящими в магазин, спрашивает, не может ли чем помочь, затем долго и с неохотой прощается.

Когда начало темнеть, пора было идти обедать, и я зашла в одно из кафе близ отеля. Странное какое-то оказалось кафе — по самому беглому взгляду средний возраст присутствующих доходит лет до девяноста. Сидят, пьют кофе, молчат. У нас на юге таких называли бы «аксакалами». Здесь, наверное, каждый из них зовется «хадж»: в таком возрасте обычно уже совершают паломничество в Мекку и тогда к своему имени прибавляют короткое «хадж». Какой-то старик, видимо самый главный «хадж», а быть может, даже и хозяин, с весьма таинственным видом подходит ко мне и предлагает показать «кое-что интересное». Что именно? «Пойдемте, увидите». У старика такое доброе, приветливое лицо, что я не колеблюсь ни минуты.

Мы заходим на служебную половину помещения, и он жестом приглашает меня спуститься по винтовой лестнице. Очень долго спускаемся, мне даже жаль, что я не считала ступенек. Проходим через какую-то большую комнату и снова спускаемся. Старик, молчит, изредка оглядывается и улыбается. Кажется, целая вечность проходит, а мы все идем да идем вниз. Нечто из «Тысячи и одной ночи». Наконец оказываемся в сыром полутемном помещении непонятной формы. Я вопросительно смотрю на старца. Он останавливается и говорит: «Здесь, здесь скрывались испанцы. Это последнее место, где они были. Отсюда один из подземных ходов ведет в крепость Педро Наварро. Они же сами строили эту крепость и знали лучше всех ее входы и выходы. Вон там дыра в стене, а за ней еще одно помещение — оттуда будет лучше видно». В глубине я действительно вижу не большой, в полметра, пролом, за ним — тьму кромешную, и мне почему-то не хочется туда лезть. «Полезайте туда одна, а я вам отсюда буду все объяснять», — говорит он. «Но там… темно». «Ничего, глаза скоро привыкнут». Тогда я честно созналась: «Но я боюсь… в темноту». Он опять улыбнулся своей улыбкой сказочного волшебника и стал тихо рассказывать о том, как в 1555 году алжирский раис Салах напал на испанцев, какие шли бои у берега и как турецкие корсары захватили порт, а бывший губернатор города Перальта бежал в Испанию и там был приговорен к смертной казни. Он говорил так, словно сам был живым участником этих событий. Видимо, любит историю своей страны, своего города. «До последней минуты армия Перальты держалась здесь, в зале, а потом все они были вынуждены через этот подземный ход отступить к Касбе и оттуда уплывать морем. Вот какое это помещение. Я почему-то подумал — вам интересно», — с виноватой улыбкой заключает он.