Царь горы [СЛЭШ 18+!]

Чандра Ла повторял, что Гарри слишком много говорит и мало работает, но сам о своей семье рассказывал охотно. По утрам он улыбался Гарри широкой улыбкой, и его выщербленные зубы сверкали на темноватом лице. Он не вернётся назад, объяснял он, потому что он — кормилец. Он содержит всю семью. Его дети пойдут учиться в университет, выучат английский, приобретут профессию. Они будут богатыми. Возможно, они тоже переедут в Англию, но уже как граждане. Жить в Англии престижно.

— А дальше? — снова спросил Гарри с нажимом. — Что дальше? После того как они станут богатыми?

Чандра Ла поглядел на него с непониманием.

— Они не будут работат как я. — Он всё ещё говорил с заметным акцентом. — Они будут сидет в большом красивом офичче.

— Разве это ненужная работа? — спросил Гарри, ткнув пальцем в конвейер. — Если так правильно и здорово сидеть в офисе, кто станет фасовать овощи?

— Другие.

— Но эти другие будут работать так же тяжело, так?

— Так.

— Ты не думаешь, что это неправильно?

— Нет.

Гарри молча выгрузил с тележки новые мешки. Сырость была сегодня особенно сильной, и он присел на деревянный ящик, чтобы натянуть под резиновые сапоги другую пару носков. Он приспособился менять одну пару на другую, подсушивая во внутреннем кармане своей спецовки.

Он провёл в цеху по переработке овощей чуть больше двух недель. Всё это время он ночевал в бараке вместе с другими иммигрантами, выплачивая из своей и без того скудной зарплаты, хозяину за койку, воду и электричество. Выходных у него не было. Получив на руки четыреста фунтов, Гарри, немного всё же колеблясь, уволился. Он пробыл в бараке ещё два дня, пока искал новую работу, и в конце концов оказался на одной из строек, где с восьми утра до восьми вечера махал лопатой, собирая обломки внутренних переборок — здание планировалось к полной реконструкции. На окраине города отыскалась крохотная комнатка без кухни, но с санузлом — Гарри радовался ей как ребёнок. Раньше он и не подозревал, какое это счастье — жить одному, без двух десятков храпящих соседей.

Его взгляд стал серьёзнее. Он значительно похудел, но выглядел жилистым. Гарри брался за любую работу, которая ему подворачивалась. После временной подработки на стройке он чистил свинарники на пригородных фермах, отчищал асфальт от жвачки на улицах, смывал голубиный помёт с памятников писателей и художников, выгребал сливные ямы, мыл витрины, копал землю и в конце концов нашел работу на производстве мрамора, где теперь носил камни. Гарри скрёб, драил, чистил, махал топором и лопатой, испытывая то наслаждение, которое редко выпадает на долю человеку, склонному к интеллектуальной деятельности, и которому в своё время завидовал Эйнштейн: немедленному результату своего труда. Всё это была тяжёлая, грязная, низкооплачиваемая работа, без которой, как оказалось, города не существовало бы вовсе. Порой, оказываясь в районе лондонского Сити, Гарри подолгу разглядывал одетых с иголочки брокеров, финансистов и юристов. Они несли себя по улицам с удовлетворённым видом людей, которые правят миром. Опершись на лопату или метлу, Гарри легко заводил разговоры с простыми, как он теперь, работягами, и в его умных, иногда злых глазах, селилась печаль. Многие из тех, с кем он говорил, тоже исповедовали философию Дамблдора — хотели бы оказаться по другую сторону колеса и править такими же, какими были сейчас они. Здесь Гарри в изобилии нашёл зависть, злобу и глупость, но он по-прежнему пользовался своей широкой мальчишеской улыбкой, при виде людей его взгляд тут же вспыхивал страстью, и он легко находил общий язык с каждым. Но кто угодно бы сказал, что с Гарри охотно делились, потому что он внимательно слушал и нищего, и рабочего, и преступника — к любой истории он относился с интересом и уважением. Рабочий Лондон открылся ему, и по вечерам в барах девушки так и липли, когда Гарри в свою очередь принимался рассказывать что-нибудь забавное и сам же со всеми раскатисто смеялся. Все предложения он мягко отвергал, поясняя, что не один, но ещё он замечал, что девушки почти не привлекали его. К его сожалению, оказалось, что такой он стал пользоваться ещё большей популярностью, и пару раз вынужден был спасаться бегством от особенно настойчивых. Трудная работа и внезапные перемены, беспокойство о собственном будущем вынудили его ненадолго забыть о Северусе, но теперь Гарри следил за его передвижениями и с огорчением узнал, что гастроли продлены ещё на три недели. Портрет Снейпа, напечатанный на буклете, который Гарри взял на днях в Барбикане, теперь он прятал у себя в кармане, считая этот жест пределом гейской сентиментальности. Его не покидало сомнение, что Северусу он не пара, да и в любом случае он не сможет оставаться в Лондоне. Но смотреть ему никто не запрещал, и по вечерам Гарри доставал буклет и подолгу смотрел. Его безумная, эгоистичная страсть превратилась в окрылявшее его чувство, полное нежности. В такие моменты он верил, что может поворотить весь мир. Он каждый день ходил на работу, дышал всей грудью, был счастлив от того, что делал дело, результат которого мог пощупать и увидеть, и испытывал глубокую, совершенную любовь к жизни. Он носил её в себе, она сияла в нём, как солнце, проникала в глаза и улыбку, и это замечал каждый, кто хотя бы недолго общался с Гарри. Люди тянулись к нему, спрашивали советов, которых Гарри не желал давать, но он всегда бескорыстно готов был слушать, и за это его любили.