Копельвер. Часть I (СИ)

Ойка и Зора вдвоем сидели в Круглой зале. Ойка играла с котенком, которого летом Вида принес ей из Привалок и который за месяцы в Угомлике превратился в толстого гневливого кота, а Зора перебирала цветные бусины, отобранные, чтобы обшить платье для праздника весны.

Почти каждый вечер они сидели вместе, то рукодельничая, то сплетничая, то обсуждая важные новости, какими делился с женой Мелесгард. Сам хозяин обычно приезжал с объезда много позже, когда Зора уже была в постели, но не тушила свечу, поджидая мужа. А Вида и Трикке обычно не засиживались — были у них дела поважнее. Первый обычно пропадал у друзей-обходчих или же оставался ночевать у Игенау, а второй почти все время проводил в кузнице, где глядел на то, как плавят железо. Одна Ойка никогда не покидала Угомлика вечером, а если куда и уезжала, то всегда возвращалась засветло.

— Не могу я ночевать не дома, — говорила она.

Она любила Угомлик со всеми его обитателями так, как не любил его никто. Ойка знала в замке каждую трещинку, каждую щель. Величественный и суровый, Угомлик стал ей домом, ее крепью. Стоило Ойке покинуть замок, как тотчас начинала она себя чувствовать безродной бессемейной бродяжкой, одной-одинешенькой в этом мире.

— Вида совсем взрослым стал, — вздохнула Зора. — Даже я его не узнаю.

Ойка кивнула. Она, как и Зора, гордилась Видой, но старалась этого не показывать.

Словно услышав их, в Круглую залу вошел сам Вида. Щеки у него горели с мороза, а изо рта шел пар.

— Ох, и голоден же я! — объявил Вида вошедшему слуге. — Медведя бы целиком съел.

— Есть пирог, Вида, — вставила Ойка, спуская кота с колен.

— Можно и пирог, — кивнул тот, продолжая широко и довольно улыбаться.

— Светишься ты словно луна на небе. Что случилось? — спросила Зора.

Тут Вида, чуть покраснев да замявшись, выпалил так, будто боялся, что потом передумает:

— Я надумал жениться!

Зора так и ахнула. Одно слово — сын. Разве будет он советоваться с матерью и отцом? Поди, а сам все знает, да и успел уже найти себе девицу по сердцу.

— И кто же она? — спросила она.

— Уговорился я с Бьираллой. К весне поженимся.

— С Бьираллой? С Перстовой дочкой? — спросила Зора, не веря своим ушам. Меньше всего на свете ожидала она услышать это имя.

— C Бьираллой, — сияя, подтвердил Вида.

— Но ведь ты ее совсем не знаешь! Да и рано еще в твои годы о женитьбе думать!

Вида, задетый такими словами, с вызовом ответил:

— Я знаю, что люблю ее всем сердцем. И мне этого довольно!

И он вышел, гордо подняв голову.

— С Бьираллой, — прошептала, как в бреду, Ойка.

Она посидела еще немного вместе с Зорой, отвечая невпопад на ее вопросы и рассеянно кивая, а потом, сославшись на усталость, отправилась к себе. Оставшись одна, Ойка, уже не сдерживая рыданий, сползла с тюфяка на пол. С самого первого дня, когда она увидала вместе Виду и Бьираллу, то поняла, что ждать им беды. Надменная хозяйка Аильгорда уже принесла разлад, поставив Виду против родной матери, а что будет, когда она женой войдет в Угомлик?

А Вида, дождавшись отца, рассказал ему о своем уговоре с Бьираллой.

— Промеж нас любовь, — заверил он Мелесгарда. — Да такая, какой не видывал свет.

Мелесгард очень обрадовался этим вестям. С Перстом они были давними друзьями, почти братьями друг другу, с малых лет вместе и играли, и учились охотничьей премудрости и воинскому умению, вместе ходили в лес на обход, вместе защищали границы Низинного Края. А теперь и вовсе станут друг другу кровной родней. Как тут не обрадоваться?

— Только мать не шибко-то рада, — заметил Вида, мрачнея.

— Это любая мать так, — уверил его Мелесгард, — ведь пока ты не женат, так ее маленький сын, а как приведешь жену в дом, так и сам станешь отцом.

Однако, поговорив с Зорой, Мелесгард понял, что не материнская ревность стала причиной недовольства выбором сына:

— Бьиралла и красива, и обходительна, и мила со всеми, но она не для Виды. Они как зима и лето — вместе им никак не быть.

— Оба они молодые да горячие, — отвечал ей муж, — со временем остепенятся да больше будут походить друг на друга. И уж коли любят они да уважают, то и вовсе грешно чинить им препоны.

Мелесгард не понимал, почему Зора не хотела этого союза и лишь грустно вздыхала, стоило Виде о нем заговорить. Этот брак всем хорош — и Вида будет счастлив подле любимой жены, и он породнится с Перстом!

— Не готов он еще к этому, — уговаривала мужа Зора. — Дитя он еще неразумное, сам ведь еще не знает, чего ему хочется.

— Мне было шестнадцать, когда я женился на тебе! — возражал ей Мелесгард. — А тебе и того меньше. И разве союз наш плох?

— То другое, — отвечала Зора. — Наша любовь была огромна как небо, а Вида же пленился красотой да прелестью Бьираллы. Пройдет луна-другая, так он и не вспомнит о своей страсти.

Мелесгард только посмеялся над ее пророчеством.

— Лишь одни боги знают, что будет завтра, а что — через год. И не нам предсказывать будущее. Я ни на миг не усомнился в его словах — если Вида сказал, что любит Бьираллу, то так оно и есть.

И даже жене Мелесгард не решился признаться, что среди всех невест своего сына он предпочел бы Бьираллу только потому, что она была дочерью его лучшего друга.

— Вида обманулся ее красотой! — упорствовала Зора.

Но, несмотря на ее недовольство и робкие возражения Ойки, которая просила Виду не торопиться и все обдумать, подготовка к свадьбе началась. Мелесгард и Перст в те дни собирались то в Угомлике, то в Аильгорде и вели долгие разговоры о предстоящем торжестве.

Перст пригласил к себе лучших швей и вышивальщиц, которые тотчас же засели за свадебное платье и венок для Бьираллы. Любящий отец не поскупился ни на тонкое дорогое сукно красного цвета, ни на золотые нити, ни на туфли из позолоченной телячьей кожи, ни на хрустальные бусины для украшения. Золотой монетой расплачивался он со всеми, кто был причастен к будущей свадьбе. Мелесгард же со своей стороны тоже не считал денег, заказывая из Стрелавицы новые ковры и мебель, чтобы украсить Угомлик к свадьбе.

— Я-то уж думал, что мы так и не станем братьями, — как-то обмолвился он, когда сидели они вместе в Аильгорде. — Что Бьиралла и не заметит моего сына, ан нет. Боги-то получше нас знают, как нужно.

— Бьиралла своенравная да гордая, — ответил Перст, втайне одобряя свою дочь. — Она на кого попало-то и не поглядит, да и к достойному будет присматриваться, так ли он хорош, как о нем говорят, али это все враки.

— Мой сын — моя гордость и честь, — отвечал ему Мелесгард. — Никогда он ни словом, ни делом, ни помыслом не посрамит меня, не опозорит. Он — моя надежда после Уульме. Всякий отец будет хвалить своего сына, но я же говорю правду. Если бы был Вида не моим сыном, а чужим, то я бы хотел себе такого.

— Но и Трикке хорош, — замечал Перст.

— Боги милостивы ко мне. Все мои сыны хороши, как один. Но Вида же — особенный. Все у него спорится, все удается. Куда бы ни пошел, куда бы ни поехал, а с ним вместе и удача будет. Словно сами боги его ведут, не давая сойти с верной дороги. На его долю пока не выпало ни страданий, ни слез. Только лишь радость да счастье.

— Вестимо, что Вида особенный, — соглашался Перст. — Иначе бы не полюбила его моя дочь.

И с тем, а два друга продолжали обсуждать грядущую свадьбу.

Арма поддерживала Зору и Ойку и, ворча целый день, ходила по Угомлику, следя за исполнением хозяйских приказов.

Сама же Ойка сидела в свой спальне, изредка спускаясь в сад в беседку, откуда был виден вековой лес.

— Спасите Виду! — шептала она невидимым богам. — Отведите от него беду.

Трикке же и сам не знал, радоваться ему или печалиться. Ему казалось, что после свадьбы Вида уже не будет ему братом, а станет мужем своей жене. Трикке любил Виду, и гордился им, и хотел походить на него во всем, поэтому мысль о том, что перестанут они быть близкими друзьями, пугала его.

В эти дни он даже сблизился с Ойкой, которой рассказал о терзавших его опасениях. И, к его великому удивлению, Ойка не высмеяла его, не отмахнулась, а разумно и спокойно объяснила, что братские узы — кровные, и кому бы ни стал мужем Вида, а о Трикке он никогда не позабудет.