Здесь все взрослые [litres][All Adults Here]

За спиной у госпожи Школьник зазвенел звонок, и в ту же секунду в дверях появилась Сидни и еще одна из ее свиты – Бейли, блондинка, – и Сесилия вздрогнула, впрочем, их лица выражали полное равнодушие. Без единого слова они отчалили друг от друга и направились к столам, точно голуби, которые знают свое место на насесте. Надо же, как уверенно держатся, Сесилия даже в своей школе так не могла. Будь на столе ее фотография, она бы все равно спросила, туда ли она садится.

– Моя реплика, – заявила госпожа Школьник. – Доброе утро, Сидни.

Сесилия увидела, что Сидни уселась на место прямо рядом с ней. Их взгляды встретились, и Сесилия улыбнулась, вроде бы вполне нормально и по-дружески, однако Сидни свела губы в жесткую тонкую линию и повернулась к доске.

Сесилия поежилась. В кармане завибрировал телефон, она чуть вытащила его, просто посмотреть, кто звонит. Крупные буквы гласили ПАПА, будто ее папа был такой же, как и у других, папа из мыльной оперы, с баскетбольным кольцом, в невразумительных джинсах и с ящиком, полном всяких гомеопатических средств. «Привет, – гласила эсэмэска, – мне тебя не хватает, моя конфеточка». Моя конфеточка. Ничего попроще нельзя было придумать? На глаза навернулись слезы, и Сесилия смахнула их, как ей показалось, небрежным жестом. Отец прилетел из Нью-Мексико, небось, сидит сейчас нога на ногу с закрытыми глазами. Странное ощущение – ты вроде и часть целого, но оно уже не целое, и часть, которой не хватает, – это ты. Сесилия не хотела, чтобы ее не хватало. Она хотела быть в своей комнате в их квартирке с родителями, нажать клавишу и отмотать чуть назад, чтобы все пошло по другому сценарию. Чтобы мама вошла в родительский комитет, пекла с другими родителями пироги и кричала во весь голос, когда на нее покатили бочку, – чтобы была, как родители Катрин.

– Я не ведьма, – сказала Сесилия. Сидни подняла бровь, как и еще несколько человек, сидевших рядом. – Ясно же.

Сидни наклонилась к ней.

– Знаешь, кто мог сказать такое? Только ведьма. – Она засмеялась, скрестила руки на груди и отвернулась к учительскому столу.

Сесилию бросило в пот.

Вот почему ее отправили к Буле. Решить проблему самостоятельно она не могла, как не могли и ее родители. Если бы на ее месте сейчас сидел отец, он бы кивнул или даже хихикнул. На остроумную реплику его бы не хватило. А мама – в подростковой версии – напугала бы Сидни до смерти. Ее же сегодняшняя мама просто закатила бы глаза и решила, что обижаться – ниже достоинства Сесилии. Ее родители – любящие и живущие в мире фантазий родители, – наверное, думали, что, отправляя Сесилию к Астрид, они продлевают ей рождественские каникулы, где она будет дремать на уютной кушетке, – но это же не так! Она здесь, потому что не нашлось никого, кто бы за нее вступился. Школьный психолог предположил, что ей будет комфортнее перебраться в другую школу – ей, на которую наехали, мол, чтобы избежать дальнейших наездов, – и родители согласно кивнули. Ей всего тринадцать. Для того, чтобы самой принимать решения, она еще не дозрела. И когда на следующее утро родители, сидя за их крошечным кухонным столом, спросили, как она относится к переезду в Клэпхэм, к Буле, Сесилия согласно кивнула – что еще ей оставалось делать?