Семиярусная гора

Автобус высадил нас у дорожки, ведущей к крикетной площадке. В крошечном павильоне я и другие маркеры раскрыли толстые расчерченные зелеными графами тетради, и вписали имена игроков противоположной команды в ячейки с левой стороны широкой страницы. Потом, с остро отточенными карандашами наготове, мы ждали, когда первая пара игроков, неуклюже ступая в своих огромных белых крагах, выйдет сражаться.

Мутное июньское солнце заливало поле. На другой стороне, там, где в легкой дымке чуть покачивались тополя, был дом Тети Мод, и я мог видеть окно в кирпичном фронтоне, за которым, возможно, был Отец.

Начался матч.

Я не мог поверить, что Отец серьезно болен. Если бы это было так, то наверняка было бы куда больше шуму. Во время перерыва на чай я выбежал, толкнул зеленую деревянную дверь в стене, ведущую в садик Тети Мод, прошел в дом и поднялся наверх. Отец был в постели. По его виду нельзя было сказать, что он тяжело болен, но я понял это по тому, как он двигался и говорил. Казалось, движение давалось ему с трудом и болью, и говорил он совсем мало. Я спросил, что с ним, и он ответил, что, похоже, никто этого не знает.

На крикетную площадку я вернулся расстроенным и обеспокоенным. Я сказал себе, что возможно, ему станет лучше через неделю-другую. В конце семестра я получил от Отца письмо, и мне показалось, что эта надежда оправдалась. Он писал, что собирается провести лето в Шотландии, куда его пригласил отдыхать и поправляться старый друг, у которого было имение в Абердиншире.

Мы выехали ночным поездом с вокзала Кингс-Кросс. Казалось, Отец чувствовал себя вполне прилично, хотя к полудню следующего дня, когда мы, после нескольких остановок на серых и унылых шотландских станциях, добрались до Абердина[105], он был утомлен и молчалив.

В Абердине нам предстояло долго ждать, и мы решили прогуляться и осмотреть город. Выйдя со станции, мы очутились на широкой и пустынной, мощенной крупным булыжником улице. В конце улицы был причал, мы смотрели на чаек, мачты и трубы, которые, как оказалось, принадлежали паре рыболовецких траулеров. Но местность словно выкосила чума, мы не встретили ни единого человека. Теперь я думаю, что, должно быть, была суббота. Мертвый или нет, Абердин вряд ли мог быть таким пустынным в будний день. Все вокруг было могильно-серым. Отталкивающий вид неприветливых безлюдных гранитных построек подействовал на нас обоих столь угнетающе, что мы немедленно вернулись на станцию, сели за столик в комнате отдыха и заказали хоч-поч[106], который, впрочем, нисколько не поднял нашего настроения.

Когда мы прибыли в Инш[107], день клонился к вечеру. Выглянуло солнце и протянуло длинный косой луч к дальним вересковым холмам, которые представляли собой угодья для охоты на куропаток, принадлежавшие нашему хозяину. Мы оставили за спиной городок, показавшийся нам скорее поселком, и направились в пустынную местность. Воздух был ясен и тих.