Настоящая жизнь [litres][Real Life]

– Я могу сходить к фуд-корту. Куплю что-нибудь. Если хочешь, – предложил Уоллас.

– Нет. Все нормально. Не нужно ничего.

– Точно? – переспросил он.

Миллер скептически вскинул брови, и Уоллас поморщился, как от пощечины.

Они никогда не были настолько близкими друзьями, чтобы оказывать друг другу услуги. Хотя и пересекались довольно часто – то у ледогенератора, то в кухне, куда приходили, чтобы разогреть в ничейной посуде свой жалкий обед, то в холодильной камере, где хранились реагенты, то в жутких отделанных фиолетовой плиткой факультетских туалетах. Жизнь постоянно сталкивала их, словно недолюбливающих друг друга родственников на семейных посиделках. Встречаясь, они, подобно врагам, слишком ленивым, чтобы в ярости наброситься друг на друга, частенько обменивались безобидными шпильками. Например, в прошлом декабре, во время факультетской вечеринки, Уоллас едко высказался относительно наряда Миллера, заявив, что тот одет, как обитатель самого большого на Среднем Западе трейлерного парка. Все смеялись, и сам Миллер тоже. Но после он постоянно припоминал Уолласу этот выпад: «О, Уоллас явился, что-то скажет нам сегодня наша икона стиля?» Сопровождались эти замечания нехорошим блеском в глазах и холодной кривой усмешкой.

В апреле Миллер ему отплатил. В тот день Уоллас пришел на семинар с опозданием и маялся на задворках аудитории. Тут же был и Миллер. Оба в тот день были ассистентами преподавателя на одном и том же занятии, но Миллер ушел сразу, как оно закончилось, а Уоллас задержался ответить на вопросы студентов. Теперь же они стояли рядом, привалившись к обшитой деревянными панелями стене, и разглядывали сменявшиеся на экране слайды. Семинар вел приглашенный ученый, звезда в области протеомики. Сидячих мест в аудитории не осталось, и Уолласу отчего-то было приятно, что Миллеру стула тоже не хватило. Но тут Миллер вдруг наклонился к нему, обдав ухо теплым влажным дыханием, и прошептал: «Разве таким, как ты, не полагаются места в первом ряду?» От его близости Уолласа пробрал озноб, но дрожь вскоре сменилась иным ощущением. Вся правая сторона его тела вспыхнула и онемела, словно ошпаренная. И Миллер, взглянув на него, должно быть, все понял – они точно были не настолько близки, чтобы допускать в разговоре расистские шуточки. После окончания семинара, когда они толкались в очереди за кофе и черствым печеньем, Миллер попытался извиниться, но Уоллас не стал его слушать. И следующие несколько недель старался держаться от него подальше. С тех самых пор между ними повисла та холодная отстраненность, что возникает между людьми, которые вроде как неплохо ладили, но из-за дурацкого недопонимания отдалились друг от друга. Уолласу было жаль, что все так сложилось, вообще-то им с Миллером было о чем поговорить: оба первыми в своих семьях поступили в колледж; оба были слегка напуганы размером этого среднезападного города, в который занесла их судьба; оба, в отличие от остальных их друзей, не привыкли к подобной беззаботной жизни. Однако изменить ничего уже было нельзя.