Электронная книга - «Золотая нить (СИ)». Краткое содержание книги:
— И я рад, Теодор. Вы прекрасны.
Митриади склонил голову на бок и задумчиво посмотрел на Флама. Чудесное видение никак не выходило у него из головы. Элиаш смотрел перед собой, но его глаза в дневном свете в это время суток казались золотистыми, то ли чайными или янтарными, то ли зеленоватыми, то ли и вовсе прозрачными, как белое вино. Его каштановые густые кудри были влажными, ведь в музее было в самом деле жарко, и некоторые пряди липли к вискам и шее. Его стан был изящным и тонким, сидел он прямо и даже несколько горделиво, как если бы в нем была некая скрытая сила, не угроза, но воля и превосходство. Тердор ощутил, как его щек коснулся легкий румянец, когда на ум пришел его чудесный сон. Митриади запустил пальцы в свои черные, как смоль, волосы и глубоко задумался. Элиаш перевел взгляд на Теодора и чуть улыбнулся.
— Сейчас лучшее время, вы не находите, Тео? Так стало тихо. Кажется, словно все люди либо покинули зал, либо полностью отдались восторгу. Молчаливому.
— Да, пожалуй, вы правы. Пришел момент, ради которого я проделал столь долгий путь.
— Мы говорили о людях, Тео… Так вот я считаю, что истинное произведение искусства здесь вы и ваша осознанность, ваша вовлеченность, ваше благоговение. Вы и есть то прекрасное, что ищете здесь. Но пока не готовы это принять.
— Неужели вы думаете, что я сравним с этими шедеврами?
— Сейчас именно вы и создаете это прекрасное, само понятие, саму суть. Вы видите красоту. Внимаете ей. Без вас ничего бы этого не существовало. По крайней мере для меня, — тихо ответил Элиаш. — Вы — шедевр.
Тео опустил взгляд.
— Вы меня слишком хвалите.
— Нисколько.
Элиаш покачал головой и вернул ему ласковую улыбку. Они подошли к «Вакху», и Митриади с восхищением замер.
— Что вы видите в этой картине?
— Фантазию художника на образ древнегреческого мифа. Его восприятие Вакха, Диониса, если позволите. Лишь правду Караваджо, какой для него этот бог.
— И какой же?
— Отвратительный, — начал Элиаш. — Взгляните, Теодор… Сперва кажется, что мы видим на картине красивого юношу. Возможно, это юноша с юга. Его кудри смоляные, брови выразительные, а взгляд томный, призывающий. Он возлежит в классической римской тоге, держа в руках бокал с красным вином. Эти символы Вакха — виноградные листья в его венке, наполненный сосуд на столе, гроздья спелых ягод… Но! Сперва скажите мне вы, что видите. И затем я продолжу.
— От него веет спокойствием и умиротворением. Должно быть, Караваджо писал его, когда находился в достатке и добром здравии. Но это лишь на первый взгляд. Фрукты, которые лежат перед ним, уже начали гнить. Он сам начал гнить внутри. Это можно прочитать в его взгляде.
— Как же вы правы, мой дорогой Теодор, как же правы! — в сердцах воскликнул Флам. — Эта грязь и пошлость в каждом цвете и движениях кисти творца… — Элиаш протянул руку, словно желая прикоснуться к картине, но потом его пальцы сжались, словно бы он за что-то резко ухватился, словно бы сдирая краску слой за слоем. — Но я не чувствую ни покоя, ни умиротворения. Вижу лишь опьянение и животное томление, что писал Караваджо.
— Тремя годами ранее он уже писал Вакха, но он был больным и увядающим.
— Там он писал лишь себя самого.
— Это спокойствие и умиротворение лишь маска, которую он носит. Сквозь нее все равно проступает гниль. Даже эти смоляные кудри выглядят скорее, как парик, не находите?
— Искусство отражает искусственное. Должно ли оно отражать жизнь? Или отражать идеализированную реальность? Подражает ли природа искусству, как говорил Уальд? — Флам выразительно посмотрел на Теодора.
— Искусство обнажает душу.
— Любое произведение искусства — всегда автопортрет. Но прячется в своем произведении автор или за ним, или же хочет раскрыться — мы не всегда способны понять.
— Мы можем лишь анализировать и сопоставлять.
— Стало быть, проводить все свое время вместо созерцания и любования, восхищения в попытках обнаружить характер, сокрытую истину, проступающую сквозь форму?
— Любоваться, но не терять бдительность.
— Но красива ли правда и правдива ли красота? — Элиаш, казалось, вошел во вкус их горячей дискуссии.
— Мы сами определяем, что красиво, а что нет. Красота субъективна.
— Вот вы и согласились со мной, Теодор. Хотя утверждали, несколько часов назад, что искусство само по себе прекрасно. — Флам мягко улыбнулся. — Вы правы. Красота… Здесь ничего о красоте. — Элиаш вернулся к картине.
— Но искусство и правда прекрасно. Оно может быть прекрасно для многих, а может лишь для одного, но если все уйдут, оно так или иначе останется прекрасным.
— Художник проникает в суть вещей, а суть вещей истинна, и правдива, а значит — не лишена красоты, даже если безобразна. Ярко вспыхивающая внутренняя правда всегда прекраснее фальшивого и искусственно привлекательного.
— Даже в безобразном есть красота, если оно наделено смыслом. Полотна, что хранятся здесь, наделены необычайной силой.
— Если художник лжет, если он претенциозен и манерен, если в его произведении есть лишь внешняя демонстрация без содержания — это не искусство, а убогое подражание.
— Верно, но перед нами вовсе не такое искусство.
— Но я не соглашусь, Теодор. Я не верю этой картине.
— Ваше право.
— Вас оставить наедине? — съязвил он.
— А вы спешите?
— Моя близость вас слишком тревожит. А мои слова и вовсе задевают.
— Прошу, не уходите.
Элиаш некоторое время внимательно на него смотрел, а затем кивнул. Время, казалось, тянулось медленно и лениво, как течет патока. Были только они двое, Вакх и повисшее молчание.
— Всегда ли вы честны с собой?
— Честность не равна искренности, Тео. Честным быть проще. Искренность требует мужества.
— Что вы чувствуете сейчас?
Элиаш молчал, точно не зная, как ответить, а затем поднял на Теодора взгляд. В тот момент его глаза были полупрозрачные, цвета пресловутого белого вина.
— Красоту.
— Вот видите. Значит, вы пришли сюда сегодня не зря.
— Но вовсе не в картине Караваджо.
— Я вижу в ней всю красоту увядающей жизни, ее последних мгновений.
Флам помедлил, но сказал:
— Вы знаете, я думал о том, почему Диониса изображают таким разным. Почему для кого-то, как для Рубенса, он — тучный, неприятный… Так какой же Вакх на самом деле? Вакх Веласкеса или Тициана, Рубенса или Караваджо?
— На этот вопрос невозможно дать один ответ. Каждый видит его по-своему. Скажем, он мог бы выглядеть, как вы.
— Сочту за комплимент, если это он и был. Какой же — я — Вакх для вас?
Митриади задумчиво посмотрел на картину, а потом вновь устремил взгляд на Флама. Он не мог точно сказать, что чувствует к своему компаньону. Последние полгода Тео казалось, что он вовсе забыл, что значит испытывать чувства к тому, чье сердце бьется, а кожа нежна и горяча. Это и пугало его, и будило потаённое желание. Флам чуть улыбнулся и произнес:
— Он был богом вдохновения и религиозного экстаза, покровителем зрелищного искусства. Не только жутким пьяницей, веселым малым и разгульщиком.
— Мне хорошо известна его история. Полагаю, вы бы смогли стать олицетворением всего вышеназванного.
— Рожденный из бедра Зевса… — Элиаш повел плечом. — Только если для вас.
— А вы бы хотели стать Богом для меня?
— Я бы хотел быть для вас Природой.
Уголки губ Тео чуть дрогнули.
— У меня есть чувство, что наша встреча была вовсе не случайна.
— Случайности не случайны, Теодор. Миллионы решений и выборов. Миллионы золотых нитей вели нас сюда всю нашу жизнь.