Тропик Динозавра

На двести пятидесятом километре от столицы дорога сильно вытянутой буквой S вплелась в неглубокое ущелье между двух скал. Разбрасывая во все стороны гравий, машина вынырнула из-за камней, и перед нами открылась бездна. Не глубины — дали. То, что охватывал взор, было больше чем пейзаж: это была часть планеты. Перед нами простиралось пространство, с поверхностью, словно снятой бульдозерами. Казалось, что это они, поработав, оставили после себя цепочки бугорков. Не было видно ни одного стебелька, ни одной травинки — только распростертое нутро земли. Рана, нанесенная эрозией и сжигаемая солнцем. Желтые лавины песков, отвалы красного ила, ослепительно белые россыпи.

За едва заметной складкой у горизонта просматривалась светлая полоса мергелей. Но это был не предел. За ними глаз обнаруживал почти растворившиеся в воздухе малиновые песчаники, обрамленные полосой застывшей лавы. Все небо, как одно огромное солнце, излучало ослепительную белизну.

Похожие места я видел и прежде и давно к ним стремился. Мне всегда казалось, что там нет ни животных, ни людей. На этот раз я был совсем рядом с притягивавшим меня пространством, но оно отодвинулось влево и вскоре осталось позади. Машина пошла на подъем в сторону вулкана. Базальтовая скала огромным зубом торчала из осадочных пород. За полуразрушенным кратером с трещиной посередине начиналась равнина.

Машина разогналась на ровной поверхности, кузов перестало трясти. Мы мчались по бескрайней плоской равнине среди озер и проток. Я смотрел на бесчисленные островки и полуостровки, на косы, далеко уходящие в разливы озер, и среди них не мог разглядеть дороги. На мелководье стояли верблюды и лошади, вода покрывала лишь копыта. На зеркальной поверхности озер отражались горы. В отдалении бродили стада. Вода казалась голубой и чистой. Со скоростью шестьдесят километров мы направили машину прямо в эту «воду»; нам хотелось разрезать неподвижную гладь колесами, высоко, выше машины взметнуть брызги. Но призрачная «вода» миража с такой же быстротой отступала перед нами, обнажая раскаленный шлак на корке затвердевшей глины. При нашем приближении съеживались и исчезали стебли тростника и шумящие на ветру заросли, превращаясь в россыпи камней.

Настоящими были только животные. Они медленно шли поперек пустынной плоской плиты, протягивая головы в сторону лишь им известных источников. Мираж не мог сбить их с толку: «озера» не пахли водой, от них исходил запах сожженной земли.

Впереди возник хребет Гурван-Сайхан. Весь день, до самого вечера, по мере нашего продвижения он увеличивался, вырастал перед ветровым стеклом. Это суровые горы, самая большая вершина которых достигает двух тысяч восьмисот метров. Они состоят из темных, блестящих, как графит, метаморфических, сильно расслоенных горных пород, сложенных в крупные блоки. В нескольких местах горная цепь рассечена удобными для проезда ущельями. К хребту ведет предгорье — ровная наклонная плоскость, под одним углом обрамляющая горную цепь на всем протяжении. Мы остановились в котловине на ночлег, чтобы на следующий день преодолеть ущелье. Разбили палатку. Эдек ночевал в кабине. Самбу и его товарищ кое-как устроились на сиденьях «ЗИЛа». Дрожа от стужи, мы пили вечерний чай, который мгновенно остывал на холодном воздухе.

«Гурван» означает «три», «сайхан» — «милый, красивый». Гурван-Сайхан — «Три красавицы». Горная цепь действительно четко делится на три массива. Уже забравшись в спальный мешок, я учу Томека и Циприана некоторым монгольским фразам: «Энэ гадзар ямар нэртэй?» («Как называется это место?»), «Ямар унэтэй?» («Сколько стоит?»), «Уунийг удзуулдж бдуойй?» («Можно это посмотреть?»). Быстрее всего они запомнили: «Нааш ир!» («Пойди сюда!»). Я слышал их бормотание, пока они не заснули.

Циприан — палеонтолог, до недавнего времени занимавшийся аммонитами, вымершей группой морских Головоногих. Разумеется, он не мог рассчитывать На то, что они встретятся в Гоби в осадочных породах материкового происхождения. Томаш, единственный геолог экспедиции этого сезона, взял на себя задачу геологического описания «костеносных» пластов, а также составление топографической карты окрестностей с нанесением на нее мест будущих находок. С первой же встречи он произвел на меня впечатление человека бывалого, привычного к полевым условиям, способного вести поиски в одиночку в пустынных местах. Томаш не боялся спать на земле, привалясь к первому попавшемуся камню. Обычно он не участвовал в общем разговоре, при первой же возможности удалялся от всех, бродил поблизости, постукивая молотком по камням, не вступал в споры, лишь изредка бросал кому-нибудь ироническую, а то и ехидную реплику и потом с трубкой в зубах, прищурив глаза, сквозь облака дыма наблюдал, как жертва пытается отразить атаку.