Элоиза и Себастьяно, или Тёмные стороны

Себастьен напоминал о себе дважды в день. Утром к девяти в офис приносили цветы — некая безликая служба доставки, но с карточкой, в которой говорилось, что это привет от него. И вечером он ещё непременно звонил. Сначала из Неаполя, сообщал, что сидит во внутреннем дворике хостела, где они остановились, сын либо тоже с кем-то говорит по телефону, либо умотался за день и пошёл спать, а он не готов пойти спать, не рассказав предварительно ей, что у них случилось за день. А потом — точно так же из окрестностей Палермо, из дома его друга, к которому они ездили на день рождения Себастьена. То есть она была полностью в курсе о том, где они были и что делали.

Он появился уже ближе к полуночи — большой, горячий, соскучившийся. И они почти без слов мигрировали из прихожей в спальню, да так там и остались.

— Сердце моё, а теперь рассказывайте, что тут было. И у вас, и просто так.

— Да вы всё знаете. Не верю, что вам никто не сделал ни одного доклада.

— Конечно, правильно не верите, Гаэтано поймал меня прямо на вокзале, куда мы приехали из аэропорта, ему позарез нужно было обсудить одно дело. Я уже думал искать такси, а мой прекрасный сын подначивал меня, предлагая поехать на метро, раз уж мы решили всё делать, как люди. Но увы, как люди не получилось — позвонил Гаэтано, и мы сошлись, что он нас встретит и отвезёт в палаццо Савелли. И по дороге мы обсудим его дело. Дело обсудили, заодно и отчёт в самом первом приближении я тоже получил. Ну а потом уже был дом, мать, Джиневра, Анджелина, душ, торжественный ужин по случаю того, что мы все вернулись в город, и осторожные расспросы матери — что такого мы делали в посещённых местах, чего нельзя делать с ней и Джиневрой. Марио вежливо изложил, где мы были и что видели, и при первой же возможности отправился к себе. Когда я потом заглянул к нему перед уходом, он попросил слить ему фотки с моего телефона и камеры, и ещё, не поверите, долго мялся, но тоже спросил — как мне удаётся всегда выглядеть так, что мать мой вид никак не комментирует. Ему-то самому досталось — и за дыру в штанине шортов, в которых приехал, и за то, что явился к столу в неподобающей, на её взгляд, футболке. Ну, я предложил ему на выбор — либо ругаться и стоять насмерть на том, что это уже не её дело, либо я прошу о консультации господина Амброзио, который расскажет об уместности, применимости и прочем. И вы не поверите, но он выбрал господина Амброзио, и мы договорились на понедельник. Ему ещё, как я понимаю, Джанлуиджи что-то напел — они вполне сошлись характерами, вместе ходили купаться, пробовали вино из его погреба, что-то обсуждали, и меня, по ходу дела, тоже. Нет, со мной Марио тоже начал разговаривать. Где-то во вторник вечером. А до того — молчал и только односложно отвечал на мои прямые вопросы. А заговорил после того, как мы намотали километров двадцать пять по Неаполю, со всеми его горками. Обычно-то он до безобразия вежлив и говорит только о каких-то поверхностных вещах — в школе всё в порядке, нужны деньги на то и это, и ещё мы периодически во что-нибудь играем. А здесь оказалось, что он что-то читает кроме соцсетей, подумать только — интересуется астрономией, и очень обрадовался, когда я рассказал ему про телескоп моего деда, он должен быть где-то на чердаке, и пообещал купить современный, раз интересно. Ну и про друзей его тоже кое-что узнал. Его почему-то поразило, что мы с Джанлуиджи умеем жарить мясо на углях — обычное же дело, но его привело в восторг. И бабушкин полезный ужин после такого никак не шёл в горло. Правда, всю неделю мы ели, что попадалось. Ну там — пиццу на улице, кофе со сладостями, ещё что-то на бегу. Я спросил его уже под конец, когда поезд почти доехал до Термини — не пожалел ли он, понравилось ли ему? Он кивнул, сказал — да, понравилось. Ну поглядим.