Детство в европейских автобиографиях: от Античности до Нового времени. Антология

[113],Где при сиятельном был префекте отец мой викарий[114],Вдруг на другой конец земли, по ту сторону моряДолжен я был повлечься в руках дрожащих кормилицЗа снеговые хребты изрезанных реками Альпов,За океанскую дальнюю хлябь, за тирренские волны[115]Вплоть до самых твердынь Карфагена, сидонского града[116],Между тем, как еще и в девятом месячном кругеНе обновилась луна со дня моего появленья.Там, говорят, тогда восемнадцать лишь месяцев прожилЯ при моем отце-проконсуле[117], после же – сноваМорем поплыл по знакомым путям, чтоб увидеть над миромСлавные стены, взнесенные ввысь, великого Рима.И хоть еще не дано моему было детскому взглядуЗнать, что лежит предо мной, но, узнавши потом по рассказамТех, которые были при мне и видели это,Я порешил и об этом сказать, начав свою повесть.Но, наконец, закончивши путь столь долгих скитаний,Я пришел под дедовский кров, в отечество предков,В ту Бурдигалу[118], где устьем реки, прекрасной ГарумныСам Океан приливной волной вливается в городЧерез проем судоходных ворот, какими и нынеОтворена в Океан стеной обнесенная гавань.Тут-то впервые узнал я и деда, который был консулВ этом году, а мне и трех лет не исполнилось полных.А как исполнился срок, и окрепло тело, и членыСилою налились, и над чувствами вставший рассудокС пользой меня научил познавать все вещи на свете, —С тех-то пор я должен и сам, насколько упомню,Все о себе достоверно сказать, что достойно рассказа.Что же, однако, из тех ребяческих лет мне поведать,Лет, которые, мнится, даны были только в забавуПервою вольностью, резвой игрой и отменным весельем,Что припомнить милей и что достойнее вставитьВ этот рассказ, который плету из кованых строчек,Как не любовь и заботу моих родителей добрых,Ибо она была такова, что умела ученьеНежною лаской смягчать и искусно приисканной меройВ сердце мое внедрить способность к доброму нраву,Неподготовленный дух наставив на путь совершенства, —Даже когда учил я в азбуке первые буквы,Было ли мне внушено избегать значков amathiae[119]И не впадать в порок, зовомый acoinonoeta![120]Пусть из этих наук во мне столь многое стерлось,Заглушено, увы, порочностью долгого века,Но признаюсь, доселе мила мне римская давностьИ оттого сносней наступивший старческий возраст.Вскоре после того, как прошли пять лет моей жизни,Был я посажен учить заветы Сократа и сказкиПетых Гомером битв и потом скитаний Улисса[121].Тотчас затем пришлось перейти и к Мароновым книгам[122],Хоть и еще не довольно владел я латинскою речью,Будучи свычен скорей с болтовней служителей-греков,Тех, в которых знал товарищей в детских забавах;И оттого, признаюсь, нелегко в моем малолетствеБыло познать красноречие книг в языке незнакомом.Это двойное ученье[123], умов достойное лучшихИ придающее блеск сугубый большим дарованьям,Было моей, как я вижу теперь, душе не под силу,Вскоре в размахе своем исчерпав ее скудные средства, —Что и теперь выдает невольно вот эта страница,Хоть отдаю, неумелую, сам я ее на прочтенье,Ибо она не позорит меня своим содержаньем,О каковом и стараюсь я дать изъяснение в слове —Это отец и мать в добронравье своем постаралисьТак меня воспитать, чтобы больше уже не бояться,Что злоязычный попрек уязвит мое доброе имя.Но хоть осталось оно в своей не запятнано чести,Было бы лучше ему облечься достойнейшим блеском,Если бы воля отца и матери в оные годыТак совпала с моим тогдашним детским желаньем,Чтобы навек сохранить меня рабом Твоим, Боже,Благочестивый отеческий долг соблюдя полномерно,И чтобы я, миновав преходящие радости плоти,Вечной радости плод пожал бы в грядущие годы.Но поелику теперь пристало мне более верить,Что изъявил Ты волю Свою провести меня в жизни,О присносущий Господь, всегда указующий долю,Так, чтобы я согрешил, а Ты меня снова восставил,Жизненным даром меня оделив, – то тем благодарнейЯ предстаю, чем больше в своих согрешениях каюсь.Ибо что бы мне ни пришлось соделать дурногоВ этом моем пути по скользкому времени жизни, —Знаю, что Ты, милосердый, отпустишь мою мне провинность,Если, раскаявшись, я прибегну к Тебе, всепокорный;Если ж я когда и сумел от греха воздержаться,Коим теперь пред Тобой оказался бы хуже виновен, —Тоже знаю, что это – Твои надо мною щедроты.Но возвращаюсь на прежний черед: в далекую поруЛет, когда, посвятив себя словесным занятьям,Я уже видел в мечтах себя ощутимо достигшимНекой цели трудов на этом избранном поле,Где надзирали за мной аргивский[124] наставник и римский,И, быть может, уже сбирал бы плоды урожая, —Если бы вдруг, внезапно напав, худая горячкаНе отвратила меня от приятных ученых попытокВ самый год, когда мне едва миновало пятнадцать.Были отец и мать в такой тревоге о сыне,Что рассудили они, что важней поправленье здоровьяВ теле бессильном моем, чем двух языков изощренье,Да и врачи говорили о том, что мне благотворноБудет развлечься душой на всем, что приятно и мило.Сам за это отец с таким старанием взялся,Что, хоть в последние годы отстал он от ловчей охоты(Все потому, что мешать не хотел моему обученьюИ отвлекать меня от книг в охотничьи игры,Но и один без меня не чувствовал радости в ловлях), —Ныне ради меня с сугубым усердьем вернувшисьК прежней потехе, он все обновил охотничьи снасти,Коими чаял вернуть меня к вожделенному здравью.Эти, однако, забавы мои, растянувшись на времяДолгой болезни, во мне с тех пор посеяли леностьК чтенью, которая стала во вред, когда, избывши недуги,Новою я к соблазнам мирским загорелся любовью,В чем и родители мне не мешали, в любовном пристрастьиБыв довольны и тем, что ко мне воротилось здоровье.Вот по какой причине с тех пор моя непутевостьБыстро росла, подкрепясь исполненьями юных желаний —Чтобы скакун был красив и разубрана бляхами сбруя,Конюх виден, пес быстроног и сокол породист,Чтобы мне выписан был по заказу из самого РимаВесь позолоченный меч, удобный всяческим играм,Чтобы одет я был лучше всех, и любая новинкаБлагоухала, храня аромат аравийского мирра.Столько же был я рад скакать на коне быстролетном,И коли мне удалось избежать опасных падений,То, как припомню о том, по праву скажу, что ХристовымБыл я храним попеченьем, – и жаль, что тогда не подумалЯ об этом и сам, теснимый соблазнами мира…