Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

Когда мы спустя полчаса вышли из квартиры и двинулись вверх по холму, меня переполняла чистая радость, какую обычно приносит белое вино, — мысли наталкивались друг на дружку, словно пузырьки, а затем лопались, выпуская на волю спрятанный в них восторг.

Мы сидели у меня в квартире, думал я, замирая от восторга.

Мы — коллеги и постепенно становимся друзьями, думал я.

И я написал охрененно крутой рассказ.

Восторг, восторг, восторг.

И этот свет, тускловатый здесь, внизу, среди людей и людских предметов, словно бы сопровождаемый тонко отполированным мраком, который, растворяясь в свете, не одолевал и не вытеснял, а лишь слегка приглушал и смягчал его, такой сверкающе ясный и чистый там, в вышине.

Восторг.

А еще тишина. Шум моря, наши шаги по гравию, какие-то звуки откуда-то издалека — стук двери или оклик, и все это в коконе тишины, которая будто вырастала из земли и окутывала нас чем-то, что я хоть и не называл изначальным, но ощущал именно так, вспоминая тишину в Сёрбёвоге и летние ночи моего детства, тишину над фьордом у подножия огромной, полускрытой в тумане горы Лихестен. Эту же тишину я, захмелевший, ощущал и здесь, шагая в гору вместе с моими новыми друзьями, и хотя ни тишина, ни свет вокруг не были для меня главными, настроение они создавали.

Восторг.

Восемнадцать лет, иду на вечеринку.

— Вот там она живет, — Тур Эйнар показал на дом, мимо которого я проходил несколько дней назад.

— Большой дом, — сказал Нильс Эрик.

— Да, она с парнем живет, — добавил Тур Эйнар, — его зовут Видар, и он рыбак.

— А кем еще ему быть? — пробормотал я, остановившись возле двери и протянув руку к звонку.

— Просто открывай и входи, — скомандовал Тур Эйнар, — мы же в Северной Норвегии!

Я распахнул дверь и вошел в дом. Откуда-то сверху доносились голоса и музыка. Над лестницей висели клубы табачного дыма. Мы молча разулись и поднялись на второй этаж. Двери там не было, прямо располагалась кухня, слева — гостиная, а дальше направо — видимо, спальня.

В гостиной сидела компания — человек десять, они болтали и смеялись. Сидели они впритирку, за столом, уставленным бутылками, стаканами и пепельницами и заваленным сигаретными пачками, — все коренастые, у многих усы, возраст, судя по виду, от двадцати до сорока.

— А вот и учителя подтянулись, — сказал один.

— Сейчас на второй год оставят, — подал голос другой.

Все рассмеялись.

— Привет, народ, — сказал Тур Эйнар.

— Привет, — сказал Нильс Эрик.

Хеге, единственная женщина среди присутствующих, встала и, взяв возле окна пару стульев, поставила их к столу.

— Садитесь, ребят, — пригласила она, — если бокалы нужны, возьмите на кухне.

Я прошел на кухню и, разглядывая горный склон, в который утыкалось кухонное окно, сделал себе коктейль из водки с апельсиновым соком, а потом, остановившись на миг на пороге, посмотрел на сидящих за столом. Они казались мне колдунами, с разноцветным зельем в бокалах — водкой, смешанной с компотом, соком, спрайтом или колой, — с пачками, откуда они беспрестанно доставали табак и крутили самокрутки; усатые, с темными глазами и множеством историй. И вот эти колдуны раз в год собираются сюда со всех концов света, чтобы раскрыть свою чуждую природу перед такими же, как они.