На краю одиночества [litres]

А не связать одно с другим… нет, глупый человек не выжил бы в том, теневом, мире, где обретаются подобные Кузнецову.

– Он собирался уехать? – Глеб убрал флакон в кофр, а кофр в шкаф. Дотянулся до шкатулки. Вытащил.

Старая. Лет сто ей, а то и побольше. Некогда роскошная, но ныне короб из красного дерева потемнел, да и само дерево заросло темной плотной грязью. Поблекли серебряные накладки, но роза на крышке проступала.

Глеб провел по ней пальцем.

Изящная работа. Рисунок простой и в то же время на диво реалистичный. А вот и птичка, запутавшаяся в колючих розовых плетях.

– Ваша правда. Собирался. В квартирке-то… снимал в доходном доме при площади. Приличное место, к слову, без рекомендации никак. Верно, кто-то из клиентов расстарался, потому что ну не походил Кузнецов на приличного человека. Даже в костюме не походил.

Птичка казалась крохотной.

А розовые плети опасными. Под кружевом листьев скрывались шипы, того и гляди раздерут несчастную пичугу на части.

– Чемодан нашли. Билеты на вечерний экспресс. До Петергофа. К слову, не только нынешние, да… ездил он не так давно… Угадаете когда?

– Угадаю. – Глеб откинул крышку.

И вновь розы. Только уже в металле выполненные. Поднимаются то ли колючей стеной, то ли клеткой, в которой застыла птичка.

До чего удивительная работа.

Клеймо мастера поискать стоит, сдается, известное оно, и весьма. Глеб тронул птичку, которая слегка завалилась на бок, выставив отделанное каменьями брюшко. Часть осыпалась, часть заросла той же грязью, которая имеет обыкновение заводиться и в самых чистых домах. И все же… каждое перышко разглядеть можно.

И каждый лепесток.

Хрупкие бутоны, которые и тронуть-то страшно, и тяжелые красивые цветы. Впрочем, их тоже трогать было страшно.

– Вот, стало быть, сам ездил… и проклятие, думаю, сам навесил. Особый заказ, если сам…

А проклятие откуда?

Или… вручили? С привязкой на той же крови, как оно с конфетами было? Если разобраться, ему всего-то и нужно было, что войти в купе да позабыть газетку.

Мирослав вздохнул да произнес мечтательно:

– Проверить бы его гастроли… Корешки-то у него с золочением, стало быть, карту от железных дорог имел клиентскую.

Стало быть, катался частенько, и далеко не всегда в Петергоф…

Глеб попытался повернуть ключ, но тот застрял. Достаточно ли будет чистки, чтобы вернуть механизм к жизни? Либо же потребуется полная реставрация? Это он поймет позже, в мастерской.

– И я кину своим портретец, только, думаю, ничего не найдут… хитрый был, зараза… если уж сработал… под несчастный случай или самоубийство – оно непросто. Это в подворотне по головенке дать особого ума не нужно, а тут… Когда б не вы, решили б, что барышня от тяжкой жизни рассудком помутилась. Бывает оно.

Бывает.

Инструмент Глеб пока не раскладывал, держался, но ведь шкатулка – это просто игрушка, в ней магии ни капли, а с механикой он как-нибудь да справится.

– Бывает, – согласился Глеб. – Думаешь, градоправитель?