Попакратия

Противостояние дворов, рухнувших один за другим под грузом своих ошибок, апломба и гедонизма, сменилось противостоянием всех против всех. Буйным цветом расцветали национализм и сепаратизм. Русским исполнилось восемь лет, американцам и немцам по десять, израильтяне были подростки, венесуэльцам четыре. Старшаки наконец встали на сторону малышей, и именно из этих, самых великовозрастных, детей укомплектовывались регулярные армии – всем им было аж по восемнадцать лет. Маленькие арабы воевали с маленькими евреями, маленькие сунниты с маленькими шиитами, маленькие католики с маленькими протестантами, маленькие белые с маленькими черными, маленькие северяне с маленькими южанами, маленькие горцы с маленькими степняками, маленькие горожане с маленькими сельскими жителями, маленькие аборигены с маленькими пришельцами, черная кость с голубой кровью, маленькие солдаты с маленькими офицерами, дети с отцами, скваттеры с домовладельцами, маленькие чеченцы с маленькими казаками, маленькие абхазы с маленькими грузинами, маленькие баски с маленькими каталонцами, маленькие сикхи с маленькими индусами, маленькие хохлы с маленькими кацапами, маленькие курды со всем своим маленьким окружением, шпана люберецкая со шпаной солнцевской, маленькие люди со стихией, стихия с маленькими людьми. Снайпер и подрывник стали самыми престижными профессиями. Пресса сообщала о террористических актах только в том случае, если число жертв превышало пятьдесят. Кровь вопияла, проливалась и ничего не очищала. Если вам скажут, что кровопролитие что-то там очистило, никогда не верьте. Взрывные устройства изготавливались на дому, подобно тому, как раньше гнали самогон. Груженые грузовики везли смешные картинки по «дороге смерти», по замерзшему заливу. Границы государства больше не обозначались полосатыми столбами и контрольно-следовой полосой, но густыми минными полями. Мир, вовлеченный в войну детей, быстро сползал к пропасти, на дне которой могли уцелеть разве что отдельные виды насекомых, бактерии и глубоководные породы рыб.

Как далеко ушли они от времен, когда придумывали игры с палками и консервными банками, воровали яблоки в садах, ели вишни с косточками и косточки не прорастали деревьями в их животах. Когда каждый хоть раз записался на футбол, хоккей или волейбол, но не каждый попал в команду, и те, кто не попал, раньше научились справляться с разочарованием. Когда самым страшным на земле было остаться в детстве на второй год.

Есть хотелось нестерпимо, но деньги кончились, киоски больше не встречались. Башка голодал. Голод бил по животу, сжирал желудок изнутри. Сожрать бы хоть что-то, хоть влажную от снега булку, сидя в жидкой грязи, на мокрых досках, жопой на арматурине, выпить кефира с промокшими в кирзовых сапогах ногами, в холодной робе, на продуваемой всеми ветрами бетонной конструкции, как отец, с перспективой только работать, работать и работать в ближайшие десятилетия и жить в вагончике с нагретой докрасна буржуйкой, пить из алюминиевого электрочайника, но лишь бы откусить приносящей энергию субстанции. Башка с хрустом отодрал подошву от собственной сандалии и сунул в рот. Пожевал. Подошва на вкус напоминала подошву. Может, из-за нее выжил именно он, а, скажем, не Саня Ладо. Сане был глас, и команданте покинул двор. Харе харе иншалла аминь. Свободная касса. Башка в одиночку остался на сцене театра боевых действий. Над черно-белым полем нависла вывеска.