Самодержавие на переломе. 1894 год в истории династии [litres]

Между тем Кривенко в воспоминаниях свидетельствовал, что его начальник «огорчен был неудачей с манифестом». Это утверждение никак не комментировалось мемуаристом, однако из контекста его воспоминаний следует, что Воронцов-Дашков, видимо, собирался поручить составление этого документа именно ему. Министр императорского двора отправил Кривенко, пробывшего в Ливадии «всего три дня» в начале октября, обратно в столицу со словами: «Все в руках Божиих, быть может, государь и не поправится, надо бы подумать о манифесте… Вы в Петербурге займитесь этим и по телеграмме немедленно выезжайте сюда». Такая телеграмма пришла 17 октября, однако из-за «снежного заноса» на железной дороге Кривенко прибыл в Ливадию только 21 октября. К этому времени составленный Вяземским манифест был уже подписан[196]. Непонятно только, чем именно был «огорчен» Воронцов-Дашков. Вряд ли тем, что манифест подготовил не один, а другой его подчиненный [197].

Как отмечалось выше, С. В. Куликов считает, что текст Манифеста 20 октября 1894 г. свидетельствует о реформаторском настрое нового государя. Непонятно, из каких фраз документа можно сделать такое заключение. Единственное место, которое допустимо рассматривать как выражение некоего намерения о приоритетах начавшегося царствования, сформулировано достаточно туманно и не дает оснований для подобного вывода. В этом месте говорится, что целью Николая II являются «мирное преуспеяние, могущество и слава дорогой России и устроение счастья всех <.. > верноподданных»[198].

Буквально сразу после смерти Александра III – прямо к вечеру 20 октября – Воронцов-Дашков как-то странно сник, стал необъяснимо безучастным ко всему происходившему вокруг него. Видимо, он предчувствовал, что при новом государе ему не удастся сохранить прежней влиятельности. (Возможно, это состояние своего начальника Кривенко на следующий день и принял за расстройство по поводу манифеста.) Вечером 20 октября у Черевина состоялось бурное обсуждение вопроса, останавливаться ли по пути в Петербург в Москве, а если останавливаться, то где выставлять гроб с телом покойного императора – в кремлевском Архангельском соборе или в Храме Христа Спасителя. В дневниковой записи Шереметева за 20 октября подробно изложено это совещание. Воронцов-Дашков долго не мог принять решения: он, по замечанию Шереметева, «по обычаю в таких вопросах вял». В конце концов, его «уломали» на Архангельский собор[199]. Это решение впоследствии и было реализовано[200].